Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

стороной обходили. А Мира и не выспрашивала особо. Хоть и хотела наверняка знать, что коли есть в лесу кроме них кто-то, то не тронет ли он ее да с ума не сведет. Но братья отмалчивались, а Мира на доброту Лешего надеялась. Не сгубил же он ее, когда мог?

Хоть и боялась Мирослава по лесу одна гулять, да в тереме иногда такая тоска ее одолевала, что выбегала на улицу она, голову платком не покрывая, и, как была босая, по мху зеленому в проталинах свежих бежала, куда ноги ее несли. А как в терем возвращалась, так и дышать могла чуть свободнее.

Ушли братья однажды утром рано, еще солнце не встало, из-за сосен не выглянуло, а куда ушли, не сказали Мире. Велели только одной далеко от терема не отходить, кабы не случилось чего с ней, пока их самих дома нет. Только не могла Мирослава одна в тереме оставаться: душно ей в нем делалось, воздуха не хватало. Казалось, давят стены на нее, на улицу гонят, прочь от дома, дальше в чащу, туда, где вовсе солнце за купол лесной зеленый пробиться не может. Не выдержала Мирослава, накинула платок пуховый, подпоясала рубаху Дана, что как платье на ней болталась, да отправилась в лес.

Чувствовалось, что весна пришла, даже в чаще темной. Снега все меньше было и повсюду зелень молодая да свежая пробивалась. Воздух лесной, как мед пряный, голову кружил, пила его Мира да все напиться не могла, так ей душно в тереме было. Хоть и полюбила Мира Дара и Дана как родных, а все равно в деревню ей родную хотелось. Все гадала Мирослава, сыграл ли Свят свадьбу с Храброй да как там отец поживает? Не тоскует по ней? Не жалеет о наказе своем, что сыну дал? Все хотелось Мире одним глазком на деревню глянуть. Может, удастся кого из родных заметить? Но хорошо она запомнила, что братья ей названые велели, а потому боялась далеко уходить. Может, они ее от нечисти лесной уберечь пытались, а не рассказывали ничего, чтобы совсем Мира от страха голову не потеряла.

Шла Мирослава по мху мягкому да все вокруг себя смотрела. И хотелось ей кого-нибудь из лесных жителей увидеть, да боялась она все же. Не знала Мира почти ничего про них. Бабы на деревне мало толкового говорили, все больше Лешего ругали да страшилки рассказывали, чтобы дети в лес ходить боялись. Мирослава их почти не слушала. Что толку-то, коли ее и так к лесу не подпускали? Боялись, что сгинет она, коли Леший ее косы русые увидит. Хороша собой Мирослава была, да только оттого и беды с ней все приключились. Поначалу отец с братом житья не давали, берегли от взглядов чужих да почти со двора не пускали. А как красота ее из девичьей женской стала, так и Горын на нее смотреть недобро начал.

Мира косу под платком нащупала, потянула несильно да подумала горько, что лучше бы парнем она уродилась, а так… Жить ей теперь в лесу да людей до конца дней своих не видать…

Пока думала о судьбе своей горькой, не заметила Мира, как ушла далеко от терема. Деревья тут словно жались друг к дружке, не желая пускать путников еще глубже в чащу. Оглянулась Мира, поняла, что дороги назад не помнит, испугалась не на шутку. Что, если не воротится она назад? Дар с Даном искать ее кинутся, да найдут ли так далеко от терема? Ругать себя Мирослава принялась, да только толку от этого не было уже. Назад идти ей надобно и надеяться на то, что Леший выведет ее на тропку знакомую.

Холодно в лесу сделалось, потемнело небо над соснами вековыми. Мирослава платок свой с головы сорвала да на плечи накинула, а ветер будто этого и ждал. Принялся волосами ее русыми играть, путать их. Смахнула Мира пряди с лица, бросила взгляд гневливый наверх да пальцем пригрозила, сама не понимая, откуда смелость в ней такая взялась. Не думала она о том, что не просто ветер то мог быть, а сам Встречник[7], что в лес решил заглянуть за душами новыми. Ветер стих на мгновение, а затем пуще прежнего принялся волосы ее трепать, платок с плеч рвать да иглы сосновые в лицо Мире бросать. Насилу от них уворачивалась Мирослава, боялась, что без глаз останется, ежели не стихнет вихрь бесовский.

Шла Мира, дороги не разбирая, спотыкалась о коряги да пни гнилые, а сама о братьях думала, что в терем придут и беспокоиться о ней станут. Не успела удивиться Мира тому, что на пороге смерти о Даре с Даном подумала, а не о Святославе с батюшкой, как хохот ей послышался – знакомый, да в то же время чужой какой-то. Холод Мирославу пробрал, узнала она в этом хохоте бесовском голос брата родного, а не названого. Свят словно смеялся над ней, глупой да наивной, что в чаще заплутать умудрилась.

Сжала Мирослава платок в руках, понимая, что это духи лесные, нечисть навья[8] с ней играют, да только все равно ужас ее обуял. Отравлял хохот брата родного кровь ее алую, заставлял озираться по сторонам затравленно. Добычей себя ощутила Мира, зверьком лесным да испуганным. Словно охотники за ней пришли, смерть с собой в лес принесли.

Затих хохот, да недолго тишина длилась. Замолк голос брата. Горыном теперь ветер прикинулся. Закричала Мира, не смогла с ужасом совладать. Помнила она еще руки грубые, что рубашку ей на груди рвали, как смотрел на нее дядька, как шептал горячо да страстно. Что, если не чудится ей все это? А доберется до нее дядька в лесу темном. Никто не поможет ей, не спасет от рук его грубых.

Потемнело в глазах у Мирославы, ноги слушаться ее перестали вовсе. Упала без сил на землю сырую, поняла, что зря братьев не послушала. Не выбраться ей из лесу теперь, все же суденицы недолгую жизнь ей написать успели. Не видела она перед собою ничего больше. Обхватила она себя руками да свернулась калачиком на земле сырой, и уж не услышала она, как хохот бесовский стих меж деревьев, не почувствовала, как унялся ветер злой. Закрыла Мирослава глаза, и тьма ее поглотила полностью.

Не понимала Мира, сколько времени на земле стылой да сырой пролежала. Не знала, жива она еще али нет в ней больше ничего людского. Только не было спокойствия в темноте той вязкой. Все тревожили