Поручик Романов - Игорь Сергеевич Градов

сразу весь покраснел, потом побледнел, затем побагровел, как свекла, и ну на меня орать: что это, мол, за безобразие, что это вы, господин штабс-капитан, себе позволяете! Да я вот вас, да вот за такое дело… Ну, и все прочее в том же самом духе.

— А что он орал-то? — не понял Дмитрий. — Конечно, по уставу рога танкам не положены, но экипажи всегда с собой много чего возили: вещи, припасы, воду… Где их держать? В башню нельзя, места нет, вот и приходилось крепить снаружи на броне, чтобы всегда были под рукой. Большого нарушения в этом командование не видело, тем более — во время марша. А рога… Тоже вроде ничего особенного. В крайнем случае, сказал бы, что это трофеи. И убрал бы по-тихому, раз такое дело…

— Все верно, — кивнул Замойский, — но, видишь ли, Митя, вот в чем вся штука. Я, идиот, за этими всеми заботами, сборами и маршами совсем забыл, что у полковника в семье случилась любовная драма — от него ушла молодая жена. Соблазнил ее какой-то молодой¸ богатый хлыщ, и она упорхнула с ним в Париж. И полковник принял эти самые злосчастные рога якобы за некий намек… Вот честное слово, не думал ничего такого, даже в мыслях не держал! Просто совпадение.

Дима хмыкнул: надо же, какие бывают чувствительные полковники! Хотя, с другой стороны, Вакулевского тоже можно было понять: уже немолодой человек, при хорошей должности, звании и наградах, всю жизнь отдавший служению царю и Отечеству… Привык к определенному почтению, уважению, а тут такое… Сначала жена изменила, потом эти рога… Любой бы на его месте взбесился бы.

— Короче, орет на меня Николай Алексеевич, слюной брызжет, а я стою, как дурак, и только повторяю: «Виноват, ваше высокоблагородие, больше не повторится». Вот после этого он меня и невзлюбил. Очень даже сильно.

— Получается, что это я тебя подвел, — улыбнулся Романов, — ну, брат, извини!

Замойский лишь тяжело вздохнул и махнул рукой: да чего уж там! Дело прошлое.

— А что потом с рогами стало? — поинтересовался Дима.

— Пришлось выбросить, — усмехнулся Семен, — сам понимаешь! А какие они шикарные были, точно бы украсили мою гостиную, все бы мне завидовали… Можно было бы сочинить историю, что это я сам их добыл, такого великана в тайге завалил, хвастаться бы перед всеми… Да что теперь-то говорить!

Замойский немного помолчал, потом сказал:

— Николай Алексеевич — человек нервный, горячий, вспыльчивый, но, в принципе, отходчивый. И еще — очень справедливый. Вот смотри: тебе «Анну» посулил, но и про меня не забыл. Все по-честному: раз вместе были в атаке, вместе ранение получили, значит, и награды достойны оба. Скоро, Митя, у нас с тобой будет по «клюкве».

И, видя недоумение на лице Романова, протянул:

— Э, брат… Неужели ты и это забыл?

Дима лишь развел руками — извини, друг, не виноват, то не помню! Так уж получилось… Из дальнейшего пояснения Семена стало ясно, что Вакулевский обещал представить их обоих к ордену Святой Анны 4-й степени — достойной награде для младших офицеров (тем более что с мечами — боевой вариант). По форме «Анна» четвертой степени представлял собой небольшой круглый знак с красным крестом внутри, его носили на эфесе холодного оружия. За вид и цвет в армии его прозвали «клюквой» (несколько обидно для награжденных, но зато очень образно и точно). Кроме того, им обоим полагалась гравировка на сабли — «За храбрость». Что тоже было крайне приятно. Ну и, небольшая денежная выплата, это уж само собой…

У Замойского, впрочем, имелась одна награда — «Станислав» 3-й степени, маленький золотой крестик, который положено носить на груди в петличке, но в военное время он его, разумеется, на мундир не цеплял, хранил в личных вещах. «Святая Анна» (даже четвертой степени) считалась выше третьего «Станислава», которого давали почти всем офицерам и очень многим чиновникам, поэтому ее следовало считать значительным поощрением. Разумеется, наградные бумаги еще должны были преодолеть полагающиеся военные и бюрократические инстанции, дойти до самого верха, потом попасть на стол к самому государю-императору (по традиции он лично подписывал наградные листы), и лишь после этого последовало бы само вручение ордена…

Но можно было не сомневаться: Михаил Михайлович с указом не затянет. Все-таки, что ни говори, а «Анна» была за дело, не просто за присутствие в войсках или служебное чиновничье рвение… Значит, заслужил.

Затем был завтрак — прямо в палате, Никита, как и вчера, принес самовар и еду — практически то же самое, что и вчера, добавилась лишь рисовая каша в жестяных мисках. Хлеба, к сожалению, опять не было — пшеничную и ржаную муку не подвезли, и пекарня использовала вместо нее рис (делала маленькие круглые лепешки). Прохор Богданов, денщик Мити, заглянул с утра и, услышав, что от него пока ничего не требуется, снова отправился в «солдатскую» часть госпиталя.

Собственно, госпиталем это длинный глинобитный барак можно было назвать с большой натяжкой, но ничего более подходящего в здешних местах не найдешь. До военных действий в здании размещались начальные классы монгольской школы, но затем всех ребят забрали и увезли родители, а в освободившиеся классы (теперь — больничные палаты) поставил парусиновые раскладные койки (для нижних чинов) и железные кровати (для господ офицеров). Матрасы и все необходимое (одеяла, подушки, постельное белье) взяли на заставе у монгольских пограничников, так что результат в итоге получился вполне себе приемлемый. Лучше, чем в походном лазарете, но хуже, ем в настоящем военном российском госпитале.

Подполковник Арефьев со своим небольшим персоналом (всего четыре человека) сумел более-менее организовать медицинскую помощь: сам, лично проводил операции, а молодой помощник-фельдшер ему ассистировал. Санитарами служили, разумеется, рядовые, они помогали раненым (которых, к счастью, пока было немного) и делали всю необходимую работу. Треть госпиталя считалась «офицерской» (две палаты), остальное — для нижних чинов. Там же, в «простой» части, ночевали и денщики — Прохор с Никитой.

Офицеров в госпитале лежало всего трое: Дмитрий с Семеном, получившие ранения в последнем бою, и молоденький корнет Миронов из саперной роты — он крайне неудачно упал с лошади и сломал левую руку. И тоже оказался у господина Арефьева. Подполковник наложил на его руку гипс и велел Миронову пока полежать — чтобы кости правильно срослись. Корнет горячился и рвался в бой (подумаешь, левая рука, есть же еще и правая!), но господин военврач был непреклонен: еще успеете навоеваться,