Поручик Романов - Игорь Сергеевич Градов

темноте или в зыбкой предутренней дымке. Удерживать позиции (вернее, свои опорные точки) японцам удавалось только с помощью пулеметов. Которых было много и стреляли они густо, патронов не жалели.

Поскольку единой линии фронта не было (откуда бы она в голой степи?), казачьи и монгольские разъезды могли проникать в японский тыл на много верст, и это заставляло полковника Ямагата быть чрезвычайно осторожным и осмотрительным: если увлечься наступлением, можно получить внезапный удар в спину и потерять много людей. Поэтому его подчиненные, окопавшись на сопках, оборудовали пулеметные гнезда, поставили на позиции артиллерию и зорко следили за степью: не появятся оттуда ли эти ужасные «косакку» или, что ничуть не лучше, дикие «монгору»? Но сами вперед не шли — не считая нескольких небольших вылазок, разведки боем.

Кстати, «монгору» для японских солдат были ничуть не менее опасны, чем казаки. Потомки кочевников во время налетов пользовались не только штатными карабинами Мосина (как и все русские кавалеристы), но и более привычными для себя луками. А стреляли они так метко, что японским солдатам просто негде было укрыться — их буквально засыпали градом стрел. Раны же на теле острые, с зазубринами железные наконечники оставляли не менее тяжелые, чем свинцовые пули.

Митя Романов сам напросился на войну и оказался среди первых прибывших, ему хотелось как можно скорее принять участие в настоящем деле. И он получил то, что хотел: сначала были две достаточно удачные атаки, своего рода танковые наскоки, когда удалось несколько потеснить японцев и подбить несколько их машин (легкие «Те-Ке» и «Ха-го» с 37-мм пушками и средний «Чи-Ха» с 57-мм), но затем случилась эта несчастная атака¸ когда напоролись на камикадзе. В результате он потерял своего «Добрыню» и весь экипаж, остался, как это принято говорить у танкистов, «безлошадным». А новая техника придет, скорее всего, очень нескоро — учитывая сложности на Транссибе.

Штаб-ротмистр Замойский, впрочем, был в точно такой же ситуации, но у него хотя бы были целы люди…

Глава 11

Глава одиннадцатая

Дима внимательно слушал Семена и думал, что ему делать дальше. Ближайшие планы, впрочем, были вполне ясны и понятны: драться с японцами, защищать родную землю от реальной (и весьма грозной) военной угрозы. А вот что потом, когда этот «приграничный конфликт» закончится? Не может же он длиться вечно!

Лучше всего, конечно, было бы остаться в армии — причем в той же части, где он сейчас служит, здесь ему будет все уже более-менее знакомо и привычно. Но не возвращаться в Ленигр… то есть Петербург. Вот, кстати, еще одна серьезная трудность — нужно тщательно следить за языком, чтобы не перепутать названия и не ляпнуть что-нибудь не так…

В Петербург ему сейчас точно нельзя — он окажется в совершенно непривычной для себя обстановке. Митя Романов наверняка имел кучу друзей и приятелей (которых он, Дмитрий, совершенно не знает). Молодой гвардейский офицер, царский сын, богат и хорош собой (ну, по крайней мере, совсем не урод), да у него точно пол-Петербурга в знакомых! А он, Дима, даже не представляет, как себя с ним вести… «Черт, — подумал со злостью, — запутаться можно в этих личностях, придется срочно привыкать к новому имени, Митя, новым отношениям, обычаям и порядкам…» Хорошо, что дед Василий в свое время довольно много рассказывал ему о царской службе (почти три года провел в 15-м Нижнегородсклом пехотном полку, дослужился до младшего унтера, участвовал в боевых действиях под Мукденом), и он кое-что запомнил. В частности, как и к кому надо обращаться — по званию¸ титулу и чину. Не скажешь же сейчас «товарищ командир» или «товарищ полковник», нужно по-другому, по-правильному, как здесь принято…

Очень желательно было бы не встречаться (хотя бы первое время, пока не освоится) с многочисленными родственниками Мити — по тем же причинам. А их тоже наверняка полным-полно — царская семья, судя по всему, большая, значит, есть куча всяких кузенов, кузин, дядюшек, тетушек и прочая, прочая… И это еще не считая собственных родителей, братьев и сестер! С которыми тоже надо как-то общаться. От всего этого голова просто шла кругом, а тут еще эта контузия… Впрочем, она была как раз очень кстати: в случае чего, всегда можно сослаться на проблемы с головой и этим объяснить все свои ляпы и ошибки. Надо только чаще повторять, что он почти ничего не помнит, и просить помощи, и тогда люди сами будут подсказывать. И простят его, если сделает что-то не так: контуженный же, что с него взять!

Замойский¸ прикончив вторую бутылку вина, скоро захрапел, а Дмитрий еще какое-то время лежал без сна и думал. Он вспоминал своих прежних товарищей, с кем дружил в школе, военном училище, а потом — в 20-й танковой дивизии Катукова, а также своих родных. Впрочем, последних было очень мало — только дед Василий да бабка Матрена. Отец, Михаил Семенович, герой Гражданской войны, скончался от ран пять лет назад, а мать он вообще не помнил: умерла вскоре после родов. Отец ее очень любил, а потому потом не женился, братьев-сестер у него по этой причине не было — кроме каких-то дальних троюродных, но те жили где-то под Владимиром (от его родной деревни в Рязанской губернии — сотни километров), и он их практически не знал. Как и они его.

Дима добрался до открытого окна, сел на подоконник и закурил. Папиросы позаимствовал у Замойского — где его собственные, неизвестно, а звать Прохора он почему-то постеснялся — наверное, уже давно дрыхнет. За окном было темно, хоть глаз выколи, и непривычно тихо. В русской деревне даже самой глубокой ночью есть какие-то звуки — далекий лай собак, сонное мычание коров, тихое шуршание листьев в саду. А тут — ничего. И Луны тоже нет — ушла куда-то за тучи. Дима немного посидел, покурил, повспоминал, а затем выключил свет и завалился на кровать. Пора и ему спать, завтра в всем разберемся. Как говорится, утро вечера мудренее.

* * *

Утро началось с очередного посещения военврача Арефьева. Но тот пришел не один, с ним был высокий, сухощавый, подтянутый, прямой, словно палка, полковник. При виде которого Замойский (штабс-ротмистр уже проснулся и даже успел умыться и побриться) вскочил с кровати и попытался вытянуться во фрунт (насколько это позволяло перевязанное плечо). Полковник мельком взглянул на него и махнул рукой —