Маленькая уютная планета - Игорь Вереснев

было так странно. Алексей вдруг сообразил, что она по прежнему держит его за руку, и рука эта лежит на её бедре на расстоянии ладони от узкой тесёмки, соединяющей треугольники плавок. Кожа женщины была смуглая и гладкая, под ней угадывались скорее крепкие мускулы, чем жировая прослойка, — в том, что это действительно так, он убедился воочию.

Смутившись, Крашевский попытался убрать руку, но Иша удержала, вопросительно приподняла бровь.

— Что случилось? Я думала, общество Новой Европы свободно от пуританских предрассудков. Или тебе неприятно меня трогать?

— Нет, но... я ничего не знаю об обычаях Мохенджо-Даро! Ничего не знаю о тебе. Кто ты, чем занимаешься там, у себя дома?

— О, это просто! Я храмовая танцовщица.

Крашевский хмыкнул недоверчиво.

— С теми недоумками ты расправилась, как настоящий спецназовец.

— На Мохенджо-Даро нет спецназа. Нет армии, нет полиции.

— Ничего себе! Кто же у вас обеспечивает правопорядок?

— Храмовые танцовщицы, разумеется.

Алексей засмеялся было, но лицо женщины оставалось бесстрастным, и он оборвал смех. Не поймёшь, шутит или говорит всерьёз.

— Ты давно на Аквии? — спросил, чтобы поменять тему разговора. — В Секторе общего оздоровления я тебя не встречал.

— Я живу и лечусь здесь, — она дёрнула головой, указывая на парк вокруг.

Крашевский прикинул, в какой части архипелага находится. Удивлённо воззрился на собеседницу.

— Но это Сектор психотерапии? От чего ты тут можешь лечиться?

— Психотерапии и неврологии, — поправила она.

— Какая разница!.. — он прикусил язык, догадавшись. Отсутствие мимики, вечно бесстрастное выражение на лице. Не лицо — маска! Уточнил осторожно: — Твоё лицо? Это какая-то болезнь?

Иша похвалила:

— Ты наблюдательный. В юности я получила травму. Жить мне это не мешает, но я хочу научиться снова смеяться и плакать. — Она пристально посмотрела ему в глаза: — А чем занимаешься ты у себя на Новой Европе?

— Я сценарист. Пишу фильмы.

— О, как интересно. Но почему ты сказал: «пишу»? Я думала, фильмы ставят.

Алексей не удержался от снисходительной улыбки.

— «Ставить фильмы» — давно устаревшая технология, это долго и затратно. Теперь главное — написать сценарий, о визуализации позаботится искин. Разве на Мохенджо-Даро нет искинов?

— Не думаю, что их используют таким образом... Значит, ты собираешь материалы для своих фильмов, рыская по всем секторам?

Крашевский смутился, не зная, что ответить. Хотя почему бы не признаться в цели своих поисков? Может быть, у храмовой танцовщицы со сказочной планеты возникнут какие-нибудь идеи? Раз он сам зашёл в тупик.

— Можно и так сказать... Ты обратила внимание, куда деваются наши аквари после смены? На архипелаге у них жилья вроде бы нет, но они и не покидают его!

Иша помедлила, размышляя, кивнула.

— В самом деле, интересно. — Потом вдруг перевернула руку Алексея запястье вверх, ткнула туда пальцем: — Но сейчас тебе стоит поторопиться. К ужину опаздываешь.

Крашевский взглянул на высветившийся на коже циферблат. Вскочил поспешно.

— Да, правда! А то мой «медбрат» кусаться начнёт. Но мы ведь встретимся ещё?

— Обязательно! — женщина тоже поднялась. — Ты должен рассказать мне о своих фильмах и Новой Европе. А я расскажу об обычаях Мохенджо-Даро.

— Где мне тебя искать?

— Я позвоню, — она прижала своё запястье к его, копируя личный код. — Завтра днём у меня важные процедуры, но после ужина я свободна.

Они стояли так близко друг к другу, что их тела разделяли всего несколько сантиметров и тонкая материя купальников. Алексею захотелось ещё раз прикоснуться к её коже, поцеловать её губы. Неподвижная маска вместо лица останавливала.

Глава 4. Огни под водой

На следующий день Крашевский не поехал обследовать оставшиеся острова. Вместо этого встал пораньше и в предрассветном полумраке катался на самокате вдоль набережной от моста, соединяющего его сектор с соседним, до пустующих лечебных корпусов и дальше, туда, где дорожка упиралась в живую изгородь, окружающую территорию парка, — надеялся засечь хоть одного аквари, спешащего на работу. В конце концов «медбрату» пришлось загонять его на завтрак. А когда Алексей, наскоро проглотив паштет, желеобразную кашу и фруктовый кисель, «вернулся на пост», оказалось, что процедурные кабинеты распахнули двери, и врачи ждут первых пациентов.

День тянулся необычно медленно. Может быть потому, что мысли Крашевского снова и снова возвращались к его новой знакомой, к предстоящей встрече? Будь он на Новой Европе, не замедлил бы раскопать всю доступную информацию о Мохенджо-Даро. Увы, информотека Курорта могла ответить единственное: «Данные отсутствуют».

Сообщение от Иши Тивари пришло во время ужина. Лаконичное: она предлагала встретиться за перголой, протянувшейся от жилых корпусов его сектора до верхнего края парка. Странное место на вкус Алексея: до моря далеко, рядом нет ни бассейнов, ни живописных беседок. Ничего нет, кроме зарослей опунций. Ещё сильнее он удивился, увидев, что женщина уже ждёт его.

— Закат, — она кивнула на солнце, опускающееся к верхушке горы, на склоне которой они сейчас стояли. Предложила неожиданно: — Посмотрим, как оно садится в океан?

— Здесь не получится, — возразил Алексей. — С той стороны горы смотреть надо!

— Да, мы туда и пойдём. Как раз успеем.

— Так это... гостям не рекомендуют покидать терраформированию территорию.

— Но прямого запрета нет. Пошли, не бойся! Тебе понравится, — она потянула Крашевского к колючей живой изгороди.

На счастье, полутора-двухметровые опунции росли не сплошняком. Скорее это походило на лабиринт с узкими проходами, которые Иша выискивала благодаря какому-то чутью. Алексей прикинул, что возвращаться придётся затемно, и содрогнулся невольно, глядя на утыканные колючками мясистые листья.

Граница терраформирования оказалась весьма размытой, условной. Просто опунции попадались всё реже, становились ниже. Ближе к вершине, вернее, к гребню горы, они и вовсе сошли на нет. Миллионы лет коррозии раскрошили вывернутый взрывом базальт, сгладили некогда острые рёбра скал, — подниматься оказалось не так и сложно. Поэтому перевалили через гребень они раньше, чем солнце коснулось бесконечной здесь, стелющийся до самого горизонта водной глади.

Крашевский начал было искать, где присесть, но Иша не собиралась останавливаться.

— Идём к воде! — позвала и стала проворно спускаться. Пришлось выбирать: остаться в одиночестве на горе или поспешить за женщиной.

Склон был круче противоположного. Но каменные плиты и выступы, освещаемые лучами заходящего солнца, походили на ступени, спускаться по ним получалось быстрее, чем подниматься к гребню. Главное, под ноги смотри, чтобы не споткнуться и не оступиться. Как