Варяг IV - Иван Ладыгин

По приказу Эйвинда нас быстро взяли в кольцо. Суровые и верные хускарлы скакали на могучих конях чуть поодаль. Их было не меньше дюжины. И это успокаивало.

Мой друг держался позади и изредка бормотал себе что-то под нос. То ли поздравления богам, то ли проклятия судьбе…

— Эйвинд! — окликнул я друга. — Кончай причитать! Как прибудем в город, мы устроим пирушку! Зуб даю!

Белокурый воин тут же улыбнулся и пришпорил коня — такая мотивация пришлась ему по сердцу.

Мы достигли Буянборга на третий день, под вечер. Свет приветливо струился из щелей нашего ярловского дома. Дым из трубы стелился жирной струей. А запах свежеиспеченного хлеба и тушеной оленины сопровождал нас от самых ворот.

Едва я дал Астрид слезть с лошади, как тут же подхватил ее на руки.

— Рюрик! — засмеялась она, но смех был сдавленным, потому что я сжал ее слишком сильно. — Да я сама! Я же не раненная!

— Молчи. — буркнул я, неся ее через двор. Викинги замерли, ухмыльнувшись в бороды. — С сегодняшнего дня и до самого часа, когда на свет явятся мои дети, у тебя начинается новая жизнь. Без тяжестей в руках. Без сквозняков на шее. Без лишних тревог в сердце.

— Ты безумен! — жена с улыбкой обвила мою шею руками и больше не спорила.

Эйвинд спрыгнул с седла и побрел за нами, волоча свои пожитки.

— Это верно. — сообщил он всем вокруг. — Он окончательно и бесповоротно сошел с ума. Но, кажется, это тот редкий случай, когда безумие пахнет не дымом и кровью, а медом и детскими пеленками. Эй, Ингигерд! — крикнул он служанке, высунувшейся из дверей. — Гони меду, женщина! Самого старого, самого густого! Наш конунг, обещал мне устроить пир!

В большом зале пахло душистым можжевельником и нагретой древесиной. Очаг пылал, рассыпая на бревенчатые стены гроздья танцующих теней. Я усадил Астрид на почетное место у огня, накинул ей на плечи еще один меховой плащ, хотя она уже пылала от жары и смущения.

— Эйвинд не врет, Ингигерд. — сказал я женщине. — Прикажи накрыть на стол. Все, что есть лучшего в погребах и кладовых: сыр, орехи, яблоки прошлого урожая, жареную дичь и мёду… — я на миг задумался, взглянув на Астрид. — А для моей жены сделайте горячий морс из брусники и малины.

Ингигерд, познавшая горе и нашедшая приют под нашей крышей, с пониманием кивнула.

— Сейчас всё сделаю, Рюрик. Только подождите немного.

Эйвинд рухнул на лавку рядом с нашим местом и с наслаждением растянул затекшие ноги.

— Ну, вот и дом… Крыша над головой, еда, которую не нужно добывать с боем, и напиток, который не приходится выцеживать из грязного снега. Вечно наш конунг куда-то рвется. То в бой, то на стройку, то лечить какого-нибудь старого ярла. А жить-то когда? Саги слушать? Шутки рассказывать? Просто сидеть в обнимку с душой?

— Вот сейчас и займемся этим. — сказал я, садясь рядом с Астрид. Я принялся согревать ее пальцы в своих ладонях.

Супруга взглянула на меня с благодарной нежностью.

— Ты сегодня совсем иной, — прошептала она мне на ухо. — Будто скинул кожу воина и надел кожу… заботливой няньки.

— Я просто узнал, что стану отцом… — ответил я так же тихо. — Там, откуда я родом, женщин в положении очень берегут. Поэтому потерпи мою заботу еще какое-то время. Это пойдет на пользу и тебе, и мне, и нашему будущему.

Стол накрыли быстро, с той особой торжественностью, которая бывает только в доме, где ждут хороших вестей. Пахло дымком, специями, свежим хлебом и наваристым мясным бульоном. Ингигерд принесла большой глиняный кувшин меда, украшенный резьбой, и отдельно, для Астрид, красивую деревянную чашу с парящим, рубиновым морсом. Я налил Эйвинду полный рог, щедро плеснул себе, а Астрид пододвинул ее напиток.

— От меда тебе придется отказаться. — сказал я, стараясь говорить твердо. — И от пива. И от всего, что крепче родниковой воды.

Она подняла брови.

— Это еще по какому праву? Моя мать пила медовуху ведрами и родила меня здоровой и крикливой. У нас такое воздержание не принято, Рюрик.

— А зря… Я знаю, о чем говорю, Астрид. Просто доверься мне. Так будет лучше для ребенка.

Астрид тяжело вздохнула, но в уголках ее глаз заиграла та улыбка, что бывает у мудрецов, слушающих бредни ребенка.

— Ох, ну и странный же ты! Иногда говоришь и делаешь такие вещи… будто ты не из нашего мира…

Я невольно вздрогнул. Сердце тяжело стукнуло в ребра. Я уже стал забывать, кем был раньше…

— Может, и из другого… — хрипло согласился я. — Но я знаю, о чем говорю.

— Как скажешь, родной. — Астрид демонстративно выпила свой морс и чмокнула меня в макушку. Я налил ей еще.

— Мои родные! — Эйвинд опустил рог на стол и стукнул по нему ладонью. — Раз уж мед льется рекой, а языки развязались, я требую ясности! Вы уже придумали имена для ваших будущих наследников?

Он откинулся на лавку, сложив руки на груди. Борода его поблескивала в свете очага, а в глазах плясали чертики.

Астрид улыбнулась в свой морс. Я видел краем глаза, как дрогнули уголки ее губ, а веснушки собрались у переносицы.

— Мы думали, — сказала она, — назвать мальчика Харальдом.

Эйвинд поперхнулся. Закашлялся, замахал руками, и мед, который он успел плеснуть себе в новый рог, выплеснулся на стол.

— Харальдом? — выдохнул он. — Ты хочешь назвать своего первенца именем того, кто жег наш берег и убил Бьёрна? Ты что, решила умереть со смеху на моих похоронах?

— А что? — Астрид приподняла бровь. — Харальдом звали моего прадеда. Дед пахал землю и ловил рыбу, и никого не жег. Не виноват он, что конунг-объединитель выбрал себе то же имя.

— Конунг-объединитель мертв, — вставил я. — А дед твой, я слышал, жил до ста лет и умер во сне. Неплохая судьба.

Эйвинд все еще смотрел на нас с ужасом.

— А если девочка? — спросил он осторожно.

— Девочку, — сказала Астрид. — мы назовем Сигрид.

Эйвинд замолчал. Он внимательно смотрел в свою чашу, будто там всплывали портреты еще не рожденных детей.

— Сигрид,