Варяг IV - Иван Ладыгин

— Мы надеемся, — сказал я, — что наша дочь будет его достойна.

— А если боги пошлют и третьего? — Эйвинд поднял взгляд, и чертики в его глазах зажглись снова. — Если у вас будет тройня? Четверня? Пятерня? У вас же и имен не хватит, придется у соседей одалживать.

— Тогда назовем одного Эйвиндом, — отрезал я. — И пусть он с детства привыкает к тому, что его тост всегда самый длинный.

Эйвинд фыркнул, но щеки его порозовели от удовольствия.

— Смотри, — сказал он, поднимая рог. — Я запомнил. Эйвинд Медовый Язык — неплохое прозвище для твоего будущего сына.

— Меда ему, — велел я Ингигерд. — А то язык высохнет.

Она наполнила рог до краев, и Эйвинд поднял его так высоко, что мед чуть не расплескался на его грубую руку.

— Тогда слушайте мой тост! — голос его набрал силу, стал громким и чистым. — Я, Эйвинд, сын Торвальда, пью за вас, Рюрик и Астрид! За ваш союз, который крепче любого клятвенного кольца и любой цепи! За огонь в очаге, который вы разожгли не из трута и щепок, а из двух сердец! И за дитя, что придет в этот мир под вашей крышей! Пусть он будет сильным, как дуб в буран, мудрым, как ворон Одина, и удачливым, как сам Локи в его лучшие дни! Пусть его первым криком будет клич победы, а первым шагом — путь к славе предков! А если родится девочка… — он на миг запнулся, и лицо его смягчилось, — пусть будет краше утренней Фрейи, мудрее старшей вёльвы и найдет себе мужа, который будет достоин ее! Пью за будущее Буяна, что будет строиться руками вашего сына или дочери! Пью за ваше счастье, которое сегодня поселилось в этом доме! За вас!

Мы выпили. Мед обжег горло, согрел желудок, разлился теплой волной по телу. Эйвинд шумно выдохнул, вытер рот тыльной стороной ладони и тяжело опустился на лавку, будто этот тост забрал у него все силы.

— Ну вот, — сказал он, вдруг смутившись и отвернувшись к очагу. — Облагородил наше застолье. Теперь можно и поесть.

— Спасибо, Эйвинд, — тихо сказала Астрид. Глаза ее блестели ярче любой слезы. — Это был самый прекрасный тост, что я слышала.

— Да брось, — он отмахнулся, но по его шее пробежал румянец, видимый даже в тусклом свете. — Я еще лучше могу. Когда мед правильный, да настроение. А сегодня… настроение особенное.

Постепенно напряжение и торжественность первых мгновений растворились в тепле очага. Мы ели жирную, прожаренную оленину с душистым хлебом, пили мед и разговаривали обо всем и ни о чем.

Эйвинд рассказал похабную, но до безобразия смешную сагу о том, как Тор, переодевшись невестой, чуть не женился на великане Трюме, и как Локи выкрутился из той передряги. Астрид вспомнила старинную колыбельную своей матери и тихо ее напела.

Я смотрел на них и чувствовал, как по сердцу разливается доброе тепло. И это было прекрасное ощущение.

— Знаешь, Эйвинд, — сказал я, отламывая кусок твердого, соленого сыра. — Глядя на то, как ты сегодня тост держал, я подумал — неплохо бы тебе и самому семью завести да остепениться. Ты можешь осесть на своей земле. У тебя же есть тот надел у фьорда, что я тебе выделил после битвы с Торгниром. Место хорошее. Рыбное. Дом бы поставить да хозяйство наладить…

Эйвинд, только что собиравшийся отпить очередной глоток, фыркнул так, что мед потек у него по бороде.

— Что⁈ Мне? Да ты издеваешься, брат! Или мед уже в башку ударил?

— А что? — вступила Астрид, и ее глаза лукаво блеснули в свете огня. — Ты же мужчина хоть куда. Воин известный, с добычей не скупишься. Девушки на тингах на тебя заглядываются, я видела. У тебя есть и имя, и земля. Чего не хватает? Только хозяйки в доме.

— И сидеть там, как барсук в норе, сторожа свой сыр и капусту? — Эйвинд поморщился, будто откусил лимон. — Нет уж, благодарю покорно. Я человек вольный, как морской ветер. Мне бы костер походный, друзей по бокам да врага на горизонте — чтобы было ради чего клинок точить. А жена… — он махнул рукой, — жена, это же… ответственность. Это ты должен быть дома, а не в дракаре. Детей растить. Споры соседей судить. Кур доить… Я на такое не годен. У меня терпения не хватит.

— Годится любой, у кого сердце не из камня, — мягко, но настойчиво сказала Астрид. — И кому есть что защищать, кроме своей собственной спины.

— У меня сердце не из камня, — парировал Эйвинд, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная серьезность. — Оно в груди бьется. И бьется оно в такт веслам на воде, крику чаек и свисту ветра в снастях. А не скрипу колыбели или ворчанию жены. Нет уж, дорогие мои. Оставьте меня в покое с вашими семейными радостями. Я — одинокий волк. И мне так лучше.

Он отпил большую порцию меда, давая понять, что разговор закрыт. Но в его глазах мелькнула тень сомнения.

Мы не стали дальше настаивать. Время текло медленно и сладко, как сам мед на дне кувшина. Позже, когда чаши опустели, а огонь в очаге прогорел до багровых, мигающих углей, мы разошлись. Эйвинд, немного пошатываясь, отправился в свою каморку у конюшни, которую он облюбовал за тишину и близость к лошадям, мол там теплее и спокойнее.

Я же проводил Астрид в нашу горницу, помог ей снять тяжелое дорожное платье и расчесал ее длинные рыжие волосы гребешком из китовой кости. Она сидела на краю кровати, устало опустив плечи. В свете нескольких лучин ее кожа казалась перламутровой, а россыпь веснушек сверкала золотой пылью.

— В последние дни ты был чересчур заботлив. — прошептала она, когда я наконец лег рядом и притянул ее к себе, укрываясь общим меховым покрывалом.

— Да я просто испуган. — честно признался я, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Как мальчишка перед первым боем. Только хуже.

— Я тоже боюсь. — призналась она. — Это странный страх. Хороший. Как перед большой, неизведанной дорогой. Ты не знаешь, что в конце, но идти — страшно и радостно.

Ветер завывал