1977 - Александр Александрович Скок

– Обед? – спросил я, кивая на стол.

– Да. А у вас? Хотя… Что за глупость я спрашиваю… Простите.

Щеки ее внезапно залились краской, словно побывали на морозном ветру.

– Не против, если я присоединюсь?

– Нет.

– Тогда я сейчас вернусь. Только возьму себе чего-нибудь, – сказал я, давая ей возможность собраться с мыслями, а себе – немного времени, чтобы понять, что за игра судьбы началась в этой столовой.

Аня еле заметно и неуверенно кивнула, словно сама еще до конца не решила, нужна ли ей моя компания.

Я подошел к прилавку, и перед моими глазами разыгралась ярмарка земных удовольствий. Холодильник-витрина, словно алтарь, возносил на своих стеклянных полках подносы с дарами: граненые стаканы, наполненные белым, как облако, нектаром – сметаной, соседствовали с янтарными стаканами компота из сухофруктов. Рядом, словно караваи солнечного света, лежали чебуреки, а за ними – булки с маком, щедро усыпанные черными точками.

Внутри холодильника в керамических чашках мирно сосуществовали салаты: свекла, багряная, как закат, хрустящая капуста и нежный союз огурцов со сметаной. На другом прилавке выстроились поддоны с пищей более основательной: картофельное пюре, словно снежные шапки, покрывало золотистую корочку жареной курицы, а котлеты и рыба покоились на теплых лотках, источая аромат свежести. И все это великолепие венчали огромные кастрюли с супом, туманно клубящиеся паром. В общем, перед моими глазами предстала картина изобилия, способная утолить голод и согреть любые сердца.

Я взял поднос – холодный, металлический. На него, словно на жертвенный алтарь, вознес я стакан сметаны. Компот из сухофруктов дополнил картину скромного пиршества. У женщины, стоявшей за прилавком, словно жрица в храме пищи, я попросил пюре и котлету. Пюре выложили веером, как будто приглашая меня к трапезе. Свой скромный обед я разместил на подносе, превратив его в подобие лодки, плывущей по морю столовой. На кассе расплатился. С меня взяли один рубль пятьдесят две копейки.

Сев напротив Ани, я огляделся. Стол, покрытый простенькой клеенкой, салфетница и солонки. Моя тарелка, обычная, белая, как пустой лист бумаги, казалась символом равенства всех трапезничающих. Алюминиевая вилка лежала рядом, холодная и непритязательная. Ножа не было – видимо, котлета подавалась без него. Я вспомнил, что забыл хлеб.

– Приятного аппетита, – слегка улыбнулась Аня.

– Спасибо, – ответил я.

Я поднялся, снял пальто и отправился повесить его на вешалку возле входа. Когда вернулся, поправил пиджак и сел на свое место. Аня, как мне думается, не только приятный собеседник, но и кладезь знаний о городе. У нее можно было узнать все, от расположения магазинов одежды до самых изысканных ресторанов. Помня о ее манерах, я решил поддерживать дистанцию и обращаться к ней на «вы». Она, судя по всему, принадлежала к тому кругу людей, для которых этикет был не пустым звуком.

– Где вы работаете, если не секрет? – начал я осторожно, стараясь скрыть волнение.

А сам уставился взглядом на свой обед. С чего начать? Вот в чем вопрос.

– Я учусь, – ответила она мягким голосом.

– На кого же?

– На терапевта.

– Здесь рядом?

– Нет, в центре. Здесь я прохожу практику. В районной поликлинике.

Котлета прямо таяла во рту, наполняя меня ощущением сытости и удовлетворенности. Как мне показалось, настоящее мясо, без всяких добавок и сои. Отец был прав, раньше все было вкуснее.

– На каком курсе вы учитесь? – спросил я, поднимая глаза.

Ее взгляд тут же обжегся о мой и метнулся на стакан с чаем.

– На втором, – ответила она.

Ее глаза вдруг потемнели от страха. Она поколебалась с миг и произнесла:

– В четверг у меня зачет по латыни. Я боюсь, что не справлюсь.

– Почему?

– Она мне не дается.

Аня теребила в тонких пальцах край стакана.

– Латынь – это сложно. Вообще любой иностранный язык сложный, но говорят, если выучишь хотя бы один, следующий дается проще.

Я загреб вилкой пюре и, прежде чем отправил его в рот, сделал глоток компота. А вот он, кстати, водянистый. Думал, что будет вкуснее.

Девушка вздохнула, отпила свой чай, судя по всему, уже давно остывший, как ее надежды на спокойные ночи.

– А вы знаете иностранные языки? – спросил она, глядя на меня с нескрываемым интересом.

– Немного английский. Со словарем могу читать и общаться. Все благодаря… – Я запнулся, подбирая слова. Хотелось сказать благодаря инструкциям для интернет-модемов, где ни слова по-русски, поэтому пришлось немного подучить английский. Но это было бы слишком смело для этих времен. Им же тут это слово «интернет-модем» не известно.

Аня внимательно следила за мной, словно пытаясь разгадать мои мысли.

– Учителю? – предположила она.

– Да, – кивнул я. – Учителю. Хотел даже назвать его по имени-отчеству, но оно как-то вылетело из головы. Запамятовал.

Слово «запамятовал» я решил употребить специально. Оно показалось мне наиболее подходящим для этой эпохи, хотя и вызывало легкую улыбку. Мне нужно адаптироваться к новой среде, и как можно скорее. Говорить, держаться, думать, как советский человек. Иначе как я смогу здесь выжить? Никаких фраз типа «зацени видос», вместо нее: «Читали ли вы последний номер „Науки и техники“? Там такая интересная заметка!» Над этим я посмеялся про себя и невольно ухмыльнулся. Это заметила и Аня.

– Почему вы улыбаетесь?

Я тут же пояснил, как всегда соврав:

– Вспомнил учителя. Хороший был человек.

– Почему был? – удивилась Аня.

– Умер несколько лет назад.

Аня кивнула в знак сочувствия. Наши взгляды встретились, и в них отразилось нечто большее, чем просто соболезнование. Симпатия? Наверное, но кто знает.

Я отвел взгляд и погрузился в трапезу. Аня тем временем раскрыла тетрадь, наполненную замысловатыми символами латинского алфавита. Почерк у Ани был аккуратный, убористый. Не то что у меня в технаре – сплошные каракули. У меня тоже была толстая тетрадь. Только в нее я писал все предметы, которые были.

И тут меня осенило: ведь я, упомянув английский язык, мог совершить непростительную оплошность. СССР – страна закрытая, и как тут относятся к изучению английского языка, изучают ли его вообще, было мне неведомо. Может, его учат только разведчики, а простым смертным запрещено? Черт меня дернул про английский сказать. Даже думать не хочу, какие меня могут ждать последствия…

Я представил себе, как меня допрашивают в каком-нибудь кабинете с тусклым светом, задавая каверзные вопросы о моих связях с иностранными разведками. Но, к счастью, Аня не показала и тени удивления, что вселяло в меня надежду. Видимо, ничего необычного в том, что я знаю английский, нет.

Наблюдая за тем, как она склонилась над тетрадью, я невольно залюбовался ею.