Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

равно шумным. Торговали шерстью, сушёными фруктами, медными кувшинами, тканями из Индии, ножами, седлами, специями. Бертольд шёл медленно, иногда останавливаясь у лавок, чтобы потрогать товар или спросить цену, показывая обычное поведение человека, который пришёл за покупками. Он не шёл напрямик сразу туда, куда ему надо, делая вид, что не торопится.

Наконец он дошёл до нужного человека. Это был невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти по имени Мохаммад-Хан. Он торговал коврами в третьем ряду от главной аллеи. Лицо у него было широкое, кожа цвета тёмного мёда, глаза спокойные. Когда Бертольд подошёл, Мохаммад-Хан как раз раскладывал новый ковёр — красный, с геометрическим узором.

— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал он, не прекращая работу. — Хороший ковёр, из Газни. Тёплый, плотный. Тебе нужен?

— Ва алейкум ассалам, Мохаммад-Хан. Может, и нужен. Покажи, какой рисунок сзади.

Они отошли за прилавок, где ковры висели стеной и разговор не был слышен случайным прохожим. Мохаммад-Хан развернул один из ковров, якобы показывая изнанку, и заговорил тихо:

— Последняя партия прошла. Всё чисто.

Бертольд наклонился, будто рассматривая узелки.

— Когда?

— Позавчера ночью. Перешли реку у старого брода, чуть севернее того места, где обычно. На той стороне их уже ждали. Приняли двадцать восемь вьюков. Ни одного выстрела, ни одного британского патруля. Погода помогла — туман был густой.

— Люди?

— Все наши. С той стороны тоже свои. Груз уже в пути, дальше, к югу. К весне доберётся до нужных рук.

Бертольд провёл пальцем по ковру, проверяя плотность.

— Потери?

— Никаких. Даже мулы не захромали. Один ящик чуть намок, но патроны в цинке, так что ничего страшного.

— Кто сопровождал с нашей стороны?

— Зариф и его люди. Они вернулись вчера утром. Говорят, всё прошло как по писаному.

Бертольд кивнул почти незаметно.

— Немцы сдержали слово. Последняя в этом году?

— Да. Больше до марта не ждут. Сказали, что зимой самолётами летать рискованно. Снег, ветер, видимость плохая.

— Хорошо. Передай Зарифу — пусть отдыхают. И пусть проверяют своих людей. В городе появились вопросы.

Мохаммад-Хан поднял взгляд.

— Кто-то спрашивает?

— Да. С юга. Пока только одного торговца пытались купить. Отказался. Но это начало.

— Понял. Скажу всем. Будем осторожнее.

Бертольд выпрямился, будто решив, что ковёр ему всё-таки не подходит.

— Этот слишком яркий. Мне нравится что-нибудь поскромнее. Приду через пару дней.

— Буду ждать, Абдулла джан. Хороших покупок.

Они обменялись короткими кивками. Бертольд повернулся и пошёл дальше по базару, не торопясь. Купил горсть сушёных абрикосов, заплатил за них медяками, потом зашёл в чайную на краю рынка, выпил ещё одну пиалу чая — уже с сахаром. Сидел молча, глядя на людей и перебирая в голове услышанное.

К полудню он вернулся в дом Мирзы. В комнате было тепло — хозяин заранее растопил очаг. Бертольд снял верхнюю одежду, сел на курпачу, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и за несколько минут записал всё, что услышал сегодня.

Потом он лёг на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок. За окном начинал моросить мелкий дождь — первый после нескольких ясных дней. Капли тихо стучали по глиняной крыше.

Год заканчивался. Оружие прошло. Немцы выполнили обещание. Англичане пока ничего не заметили — или сделали вид, что не заметили. Но теперь в Кабуле появился кто-то, кто задаёт вопросы. Кто-то с юга. Кто-то, кто не из их круга.

Бертольд закрыл глаза. Нужно было решить, как поступить дальше. Искать этого человека — рискованно, можно спугнуть. Оставлять всё как есть — тоже риск, потому что вопросы имеют свойство множиться. Самый правильный путь — дать им ложный след. Подкинуть слух, что караваны прекратились до марта. Пусть думают, что зима остановила всё движение. А самому — готовиться к следующей партии уже сейчас.

Он встал, подошёл к маленькому столику, зажёг керосиновую лампу — хотя ещё было не поздно, но в комнате стало темнее от дождя. Достал карту, расстелил её на полу и начал изучать маршруты южнее Кабула — те, что вели в Кандагар и дальше к Белуджистану. Кто-то пришёл оттуда. Кто-то, кто уже знает слишком много.

Бертольд аккуратно сложил карту, убрал записную книжку и сел к очагу. Нужно было подумать. И не торопиться. Время ещё есть. По крайней мере, несколько недель.

* * *

30 декабря 1937 года. Пешавар.

Утро пришло с серым низким небом, из которого сыпалась мелкая, почти невидимая снежная пыль. Она оседала на плечах прохожих, на крышах, на спинах осликов, медленно превращаясь в тонкую влажную плёнку. Холод пробирал до костей, но в кабинете Абдур Рахима было тепло — об этом позаботился Рам Лал: утром он принёс ещё свежие дрова из сухого тутовника.

До полудня Абдур Рахим разбирал бумаги. Два счёта из Лахора, письмо от поставщика хлопка из Мултана с жалобами на железнодорожные тарифы, запрос из таможни о происхождении партии сушёного абрикоса. Всё обычное, привычное, почти скучное. Он отвечал коротко, ставил подписи ровным, чуть наклонённым почерком и каждый раз откладывал документ в соответствующую стопку. Ровно в половине первого он закрыл чернильницу, вытер перо суконной тряпочкой и поднялся.

— Рам Лал, я уйду до вечера. Если кто-то будет спрашивать — скажи, что поехал в Шабкадар по делам.

Слуга кивнул, не задавая вопросов. Он давно привык, что некоторые уходы хозяина не требуют объяснений.

Абдур Рахим спустился по лестнице, вышел на улицу и сразу повернул в сторону узкого проулка, где почти не бывало европейцев. Через три поворота он оказался у знакомой лавки — низкого помещения с выцветшей вывеской, на которой когда-то было написано «Хаджи Мухаммад Якуб. Ткани и готовое платье». Сейчас буквы почти стёрлись, но главное — дело шло исправно.

Внутри пахло крашеной шерстью, камфорой и слегка прогорклым маслом от старых ламп. Сам Хаджи Мухаммад Якуб, маленький сухонький человек с аккуратно подстриженной бородкой, сразу узнал посетителя. Он отставил в сторону рулон синего сукна и вышел навстречу.

— Добро пожаловать, джан. Всё как обычно?

— Как обычно, — коротко ответил Абдур Рахим.

Они прошли в заднюю комнату, где стоял деревянный шкаф с распахнутыми дверцами. На полках лежала одежда, которую никто никогда не купил бы на главном базаре: выцветшие серо-коричневые рубахи, заштопанные шаровары, старые шерстяные жилеты с обтрепанными краями, плащи из грубой домотканой шерсти, на которых ещё оставались следы глины и сухой травы.

Абдур Рахим снял свой тёмно-серый шерстяной костюм, аккуратно сложил его,