Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

направился к станции «Flushing Line» на 42-й улице. Поезд «BMT» был переполнен: семьи с детьми, коробками подарков и свёртками с едой ехали в гости к родственникам в Куинс. Джейкоб нашёл место у окна и смотрел, как за стеклом мелькают дома Лонг-Айленд-Сити — двух- и трёхэтажные кирпичные здания с маленькими двориками, где уже стояли первые рождественские ёлки в горшках. В некоторых окнах горели свечи, в других висели бумажные снежинки, вырезанные детьми.

В Джексон-Хайтс он пересел на «Flushing Line» и через полчаса вышел на станции в районе Форест-Хиллс. Оттуда до дома его приятеля Луи было пятнадцать минут пешком. Улицы здесь были тише, чем в центре: широкие тротуары, обсаженные клёнами, старые двухэтажные дома из красного кирпича с верандами и небольшими садиками. Множество крылец украшали венки из еловых веток, перевязанные красной лентой, а в окнах стояли электрические свечи с оранжевыми плафонами.

Дом Луи стоял на 78-й авеню — это был скромный двухэтажный коттедж 1910-х годов постройки, с серой черепичной крышей и белыми наличниками. На крыльце горела гирлянда из красных и зелёных лампочек, а у входа стоял деревянный Санта с мешком за спиной. Джейкоб поднялся по ступеням и постучал медным молотком в форме оленьей головы.

Дверь открыл сам Луи — невысокий, коренастый мужчина сорока двух лет, с густыми чёрными бровями и аккуратной бородкой. На нём был тёплый свитер из овечьей шерсти и домашние тапочки.

— Джейк! Заходи, пока не замёрз. Я как раз сварил кофе.

Внутри пахло свежей выпечкой и хвоей. В гостиной стояла небольшая ёлка, украшенная стеклянными шарами, серебряной мишурой и самодельными бумажными цепочками. Под ёлкой лежали несколько свёртков в яркой бумаге. На столе уже стояли чашки, тарелка с имбирными пряниками и кувшин с горячим сидром.

Они сели за стол. Луи разлил кофе, добавил в чашку Джейкоба сливки.

— Как у тебя всё прошло в Чикаго? Давно же не виделись, — спросил он, отламывая кусок пряника.

— Холодно. Ветрено, как всегда. Но главное, что работа сделана.

Луи кивнул, не спрашивая подробностей. Они знали друг друга с 1928 года, когда оба работали в одной фотолаборатории на Манхэттене. Луи теперь держал небольшую студию в Куинсе — снимал свадьбы, портреты детей, выпускные фото. Но иногда брал и «другие» заказы.

— Слушай, Джейк, — начал он, понизив голос. — В начале января будет одна работёнка. Ничего сложного, но нужно точное исполнение. Клиент платит хорошо. Ты в деле?

Джейкоб отхлебнул кофе. Горячий напиток приятно обжёг горло.

— Буду готов. Когда понадоблюсь — звони.

Они проговорили ещё минут сорок. Луи рассказал о своей дочке Рут, которой в марте исполнится семь, и показал её недавний рисунок — кривоватого Санту с длинной бородой. Джейкоб вручил подарок — коробку с набором цветных карандашей «Prang» и маленькую книгу с картинками про медвежонка. Луи поблагодарил, они выпили по второй чашке кофе, и Джейкоб поднялся.

— Не работай допоздна, — сказал Луи на прощание. — Сегодня все пьют.

— Постараюсь.

Обратно в Манхэттен он ехал уже в сумерках. Поезд был полон людей в праздничной одежде: женщины в меховых воротниках, мужчины в новых галстуках, дети с воздушными шариками в форме снеговиков. На Таймс-сквере зажглись все огни. Огромные рекламные щиты «Wrigley’s Spearmint» и «Pepsi-Cola» мигали красным и синим. Улицы заполнились людьми, направляющимися в театры, кино и бары.

Джейкоб вышел на 49-й улице и пошёл к «21 Club» на Западной 52-й. Это был один из самых известных баров города — бывший подпольный кабак времён сухого закона, который после отмены «сухого закона» стал легальным рестораном с чугунными воротами и рядами чёрных окон. Внутри, за тяжёлой деревянной дверью, уже гудела толпа. На стенах висели модели кораблей, самолётов и игрушечных лошадей — традиция, по которой завсегдатаи оставляли свои «трофеи». Бармены в белых рубашках с галстуками-бабочками ловко жонглировали шейкерами.

Джейкоб нашёл свободный столик в углу зала. За соседними столиками сидели знакомые лица: фотограф из «Life», два журналиста из «New York Times», актриса из бродвейского мюзикла. Он заказал «Manhattan» — виски, сладкий вермут, биттер и вишенка на зубочистке. Бармен поставил бокал и улыбнулся:

— С Рождеством, сэр.

Через полчаса к столику подсели двое: старый знакомый по имени Сэм Розен — владелец небольшой типографии в Чайнатауне — и его приятель, актёр второго плана по имени Фрэнк Донован. Они принесли с собой бутылку шампанского и тарелку с устрицами.

Они чокнулись бокалами. Шампанское было холодным и приятным на вкус. Разговор был расслабленным: о новом фильме с Кларком Гейблом, о забастовках на сталелитейных заводах, о том, что в этом году «Macy’s» продала рекордное количество игрушек. Фрэнк рассказал, как вчера репетировал роль второго ковбоя в рождественском радиоспектакле.

К десяти часам бар заполнился ещё больше. Кто-то включил граммофон — заиграл «White Christmas» в исполнении Бинга Кросби. Люди поднимали бокалы, обнимались, поздравляли друг друга. Джейкоб заказал вторую порцию «Manhattan», потом взял бокал бренди. Сэм достал из кармана сигару и предложил всем. Они вышли на улицу покурить — морозный воздух приятно бодрил после тёплого зала.

Назад в зал они вернулись уже под «Jingle Bells». Бармен поставил на стол тарелку с горячим пуншем — там был ром, апельсиновый сок, корица и гвоздика. Все подняли кружки:

— За Рождество! За Нью-Йорк! За то, чтобы следующий год был лучше этого!

Они выпили. Где-то в углу начались танцы — несколько пар закружились под музыку. Джейкоб смотрел на это спокойно, чувствуя, как алкоголь приятно разливается по телу. В полночь бармен ударил в гонг — все закричали «Merry Christmas!», хлопушки лопнули, конфетти посыпалось с потолка.

Джейкоб допил свой бокал, попрощался с друзьями и вышел на улицу. Снег начал падать — это были крупные хлопья, которые неторопливо покрывали землю. Он поднял воротник и пошёл к метро. Город вокруг жил своей рождественской жизнью: из открытых дверей баров лилась музыка, на углах стояли уличные музыканты с аккордеонами, играющие «Silent Night», а над головой мигали огни небоскрёбов.

Джейкоб спустился в метро. Поезд пришёл почти пустой. Он сел у окна, прислонился к стеклу. За окном мелькали тёмные туннели, потом показались огни станций. Он думал о завтрашнем дне, о негативах в чемодане, о звонке от Луи в январе. Но сейчас, в эту рождественскую ночь, ему было спокойно.

Часы на перроне показывали 1:17. Джейкоб вышел на своей станции, поднялся по ступеням и пошёл домой. Снег ложился на плечи, на шляпу, на рукава. Где-то вдалеке звонили