Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Поехать дальше.

Глава 4

Двадцатое января выдалось морозным.

Это была четвёртая моя здешняя зима. Я уже привык к её своеобразиям. К сухому, царапающему лицо холоду, к ясному, как стекло, синему небу над Амуром, к тонкому, почти китайскому, пару от конских ноздрей у штабных коновязей, к особенному, плотному, неуютному звуку каблуков по утоптанному снегу. Мне этот холод за три года стал родным. Я уже не мёрз в нём даже без рукавиц, проходя со штаба домой пять минут с непокрытой головой. Артемий за это на меня ругался, но без особенной горячности: он сам уже понимал, что я прижился.

В то утро я встал раньше обыкновенного. Артемий был ещё в передней, разбирал поленья для печки. Я спустился в кабинет в халате, разжёг свечу, открыл журнал.

Журнал я завёл с октября прошлого года. Он у меня лежал отдельно от обыкновенной тетради. Тетрадь была личная, для заметок и итогов. Журнал служебный, для точного счёта по дням, что где, у кого, в каком положении. На предпоследней странице я вёл таблицу по Третьему плану Селиванова: гарнизоны, численность, запасы, связь. Эту таблицу я раз в неделю обновлял.

Двадцатое января. Воскресенье. Я открыл таблицу.

Цицикар — три тысячи восемьсот, склады по плану. Харбин — пять тысяч двести, склады по плану. Мукден — семь тысяч, склады по плану плюс двадцать процентов сверх (сделали с Линевичем летом). Ляоян — восемь тысяч четыреста, склады по плану плюс тридцать процентов. Дальний — две тысячи сто, склады по плану. Порт-Артур — гарнизон Стесселя плюс резерв Кондратенко, склады с двумя оговорками: по муке по плану, по снарядам недобор десять процентов, известил Куропаткина два месяца назад, обещали довезти. Резерв на Ялу — четыре батальона, шесть пушек, встал в ноябре, на зимних квартирах в Сахаляне, готов за восемь часов перейти в позиции. Курьерский путь Якутск-Иркутск — обкатан в октябре-ноябре, лошади на станциях, фураж заведён, наряд из казаков Зарубина в готовности. Связь: телеграф по КВЖД работает в обыкновенном режиме, дублирующая линия по Амуру в порядке, резервный канал из Владивостока через коммерческий кабель в Шанхай Чичагов держит. Маньчжурский корпус Линевича в полной мобилизационной готовности. Тихоокеанская эскадра в Артуре: Алексеев докладывает обыкновенным порядком, что его флот «в кампании», но никаких выходов на боевую подготовку за последние два месяца Чичагов через Иессена не отметил. Владивостокский отряд: Чичагов лично ручается.

Я закрыл журнал. Сидел некоторое время в одной рассеянной мысли.

В моей памяти двадцать четвёртого января Япония разрывала дипломатические отношения. В ночь на двадцать седьмое — атака на Порт-Артур. Я это знал наизусть, как таблицу. Это было то, что у меня в моей советской памяти стояло твёрдо, без путаницы, без сбоев на год.

Сегодня было двадцатое. Через четыре дня разрыв. Через семь атака.

Я этого не мог никому сказать. Я этого никогда никому не говорил. Селиванов догадывался: Селиванов за три года у меня научился ориентироваться по моим глазам без слов. Чичагов тоже знал без слов. Куропаткин, может быть, тоже знал. Государь нет.

Я встал. Подошёл к окну. За окном стояла синеватая, морозная, звёздная, рассветная темень.

Сказал тихо самому себе:

— Ну, голубчик. Подъём.

И пошёл одеваться.

Селиванов пришёл без четверти девять. Он в эту неделю приходил каждое утро. Мы с ним без обиняков переписывали подробности.

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Андрей Николаевич. Что у Вас?

— Чичагов телеграфировал ночью.

— Где?

Селиванов положил передо мной лист.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, девятнадцатого января, через коммерческий кабель Шанхай. По сообщению консула в Нагасаки от семнадцатого, а также по подтверждённым наблюдениям наших от восемнадцатого, японская соединённая эскадра в составе шести броненосных и восьми крейсеров, плюс приданные миноносные дивизионы, оставила Сасебо девятнадцатого, направление север-северо-запад. Учений не объявлено. Выход в боевом ордере. Жду первых сообщений в течение трёх-четырёх дней. Чичагов».

Я перечитал. Положил.

— Андрей Николаевич. Это оно.

— Я тоже думаю. Что будем делать?

— Делайте то, о чём мы с Вами договорились. По «жёлтому» сценарию. Без объявления.

«Жёлтый» сценарий был моей идеей, которую мы с Селивановым отрабатывали с прошлой осени. Полная мобилизационная готовность без формального объявления мобилизации. Войска в казармах по боевому расписанию. Лошади у коновязей. Запасы на руках, не на складах. Связь на постоянном дежурстве. Резервы выдвинуты в исходное. Но никаких публичных мобилизационных объявлений, никаких слов «мобилизация», никаких телеграмм обыкновенными каналами. Всё через наш внутренний шифр.

— Понял, Николай Иванович. Запускаю.

— И, Андрей Николаевич. Линевичу, Зарубину, Чичагову телеграфируйте в нашем шифре то же самое. По «жёлтому».

— Слушаюсь.

Селиванов собрался уходить. Я его остановил.

— Андрей Николаевич.

— Слушаю.

— Спасибо Вам.

Он посмотрел на меня внимательно. Молча наклонил голову. Вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. За окном медленно, плавно, без особой спешки занимался серый утренний свет над Хабаровском.

Снаружи для обыкновенного глаза ничего не происходило. Внутри, за серыми стенами штаба, в кабинете Селиванова, у телеграфного аппарата, у дежурного, началась машина.

Я подвинул к себе обыкновенную утреннюю почту. Прошения, представления, рапорты, донесения. Я стал их обычным порядком разбирать.

Это было единственное, что я теперь мог делать. Машина работала без меня. Моё дело было сидеть в кабинете и отвечать на представление старшего урядника Карпова о пенсии его покойного отца, и на донесение пристава Никольского о драке у трактира Богомолова, и на справку переселенческого управления о выделении земли крестьянам, переселяющимся в Виноградовку.

Это было единственное, что я мог делать.

И я это делал.

Двадцать четвёртого января, в половине третьего пополудни, пришла телеграмма из Петербурга.

Соломин принёс её лично, не отправляя с курьером. Лицо у него было серое.

— Николай Иванович.

— Давайте.

Я взял лист.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Извещаю: двадцать четвёртого января, в полдень по петербургскому времени, японский посланник в Петербурге, барон Курино, передал ноту о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией. Подробности в дополнительной депеше. Куропаткин».

Я положил телеграмму на стол.

Соломин стоял у двери. Не уходил.

— Григорий Афанасьевич.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Селиванова ко мне. Будберга ко мне. Северцова ко мне. И на телеграф депешу Чичагову, Линевичу, Зарубину, текст один: «Двадцать четвёртого января разрыв. Действовать по красному». На обыкновенном языке, без шифра. Сейчас это уже не имеет смысла скрывать.

— Слушаюсь.

— И, Григорий Афанасьевич.

— Слушаю.

— Вы сегодня ночуйте в канцелярии. Не дома. Здесь.

— Я это понимал,