Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

В соседней комнате, где спал Артемий, было тихо-тихо.

И за окном, далеко за Амуром, за сопками, за тысячью вёрст океана, в этот час японские миноносцы выходили в атаку на Порт-Артур.

Я лежал в темноте.

Шёпотом сказал в потолок:

— Спасибо, Татьяна Ивановна.

И повернулся на другой бок, и заставил себя заснуть. Заснул с третьего раза. Чугунным солдатским сном, какой у меня научился за сорок лет службы приходить по приказу.

Утром двадцать седьмого телеграмма пришла в десять часов.

Она лежала у меня на столе, когда я спустился в кабинет. Будберг стоял у двери. Лицо серое.

Я взял телеграмму. Прочёл.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Передаю полученное от наместника Алексеева. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое января, около половины первого ночи местного времени, на внешнем рейде Порт-Артура атакована миноносцами японского флота, состав, согласно первичным сведениям, до десяти миноносцев, наша эскадра. Поражены минами: эскадренный броненосец „Цесаревич“, эскадренный броненосец „Ретвизан“, крейсер „Паллада“. Все три корабля получили серьёзные повреждения, подведены к берегу для устранения течей. Потери личного состава устанавливаются. Прочие корабли эскадры без повреждений. Эскадра на внутренний рейд переведена после атаки. Командующий флотом вице-адмирал Старк. С получением дополнительных сведений телеграфирую. Куропаткин».

Я прочёл два раза. Положил на стол.

«Цесаревич». «Ретвизан». «Паллада». Эти имена у меня в моей советской памяти стояли твёрдо. Все три повреждения учебниковые. Все три корабля выйдут из строя на несколько месяцев. Эскадра на оставшийся год оказалась наполовину обескровленной.

Я посмотрел на Будберга.

— Алексей Павлович.

— Слушаю.

— Чичагов телеграфировал?

— Чичагов телеграфировал в половине седьмого утра. Атаки на Владивосток не было. Отряд в боевом состоянии. Потерь нет. Иессен выходит в крейсерство сегодня днём на поиск японских транспортов в Японском море.

— Линевич?

— Линевич телеграфировал в восемь пятнадцать. Резерв на Ялу стоит в позициях. Корпус в полной боевой готовности. Подкрепления из Сибири пошли первым эшелоном.

— Зарубин?

— Зарубин телеграфировал в семь сорок. Курьерский путь на постоянном обслуживании. Связь Владивосток-Хабаровск-Иркутск без сбоев. Связь Хабаровск-Маньчжурия без сбоев. Связь Артур-Хабаровск, был перерыв с двух часов до пяти утра, восстановлена.

— Ясно. Значит, у нас всё на местах.

— Всё, Николай Иванович.

— Хорошо. Спасибо, Алексей Павлович. Идите отдыхать. Сейчас Вас сменит Селиванов.

Будберг поклонился, вышел.

Я сел за стол.

В кабинете было тихо. За окном стоял морозный солнечный январский день. На улице у штаба слышно было топот лошадей, голоса приказных, звон оружия.

Я открыл журнал.

На двадцать седьмом января записал короткой солдатской рукой:

«Война. Артур: потери, три корабля повреждены. Владивосток: без потерь. Маньчжурия на местах. Тыл на местах. Северный курьерский путь работает».

Закрыл журнал.

Подумал секунду.

Открыл снова. Дописал отдельной строкой:

«Алексеев не выводил флот на внутренний рейд заранее. Я его об этом не предупреждал. Не мог предупредить без раскрытия. Это на мне».

Закрыл.

Это была единственная запись за всю войну, в которой я что-то на себя записал. Я это записал для себя самого. Для того, чтобы никогда не забыть.

Манифест государя об объявлении войны пришёл двадцать восьмого января днём.

К вечеру у Успенского собора был молебен. Я туда пошёл в парадной форме, со всеми орденами. С Селивановым, Будбергом, Северцовым, городскими чинами, Соломиным. У собора собралась большая толпа народу: мещан, чиновников, купцов, солдат, баб с детьми на руках. Хабаровск гудел.

После молебна мы стояли на паперти, отвечали на поклоны. Купец Богомолов подошёл, поклонился низко, сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Мы все за вами пойдём.

— Спасибо, Лука Иванович.

— И, если что, банька у меня ваша без всякой платы, сколько войны будет.

— Спасибо.

Подошла Антонина Сергеевна Воскресенская, приехала нарочно из Покровки на молебне стоять со мной. Поклонилась.

— Николай Иванович. Девочки Вам велели поклон передать.

— Спасибо, Антонина Сергеевна. Всем поклонитесь.

Она поклонилась, отступила.

Подошёл старый Хохо, нанаец с Уссурийского устья. Он за эти годы постарел, стал почти белый. Голос у него был тонкий, высокий, как у птицы.

— Ваше высокопревосходительство. Я пришёл сказать, что мой народ с тобой. Что нужно, мы все придём.

— Спасибо, Хохо. Не нужно пока. Будет нужно, позову.

Он кивнул. Поклонился. Отошёл.

Толпа медленно рассасывалась. Селиванов рядом со мной сказал тихо:

— Николай Иванович. Город за Вами.

— За нами, Андрей Николаевич. Не за мной.

Он кивнул.

Мы пошли обратно пешком, по Алексеевской, к губернаторскому дому. Шли медленно. Морозный закат стоял над Амуром оранжевый, плотный, без облаков. Мне за три года не было таких закатов прежде. Или были, но я на них не смотрел.

В прихожей Лукерья крестила меня четыре раза вместо обыкновенных трёх. У неё лились слёзы. Я её обнял тихо. Она плакала у меня на плече. Я её погладил по голове. Она успокоилась.

Поднялся в кабинет.

В кабинете у меня на столе лежала записка. От Северцова. На ней стояло: «Зайду после десяти. Если спите, не будите. С. С.»

Я посмотрел на часы. Было без четверти девять.

Я лёг на диван в мундире, закрыл глаза. Заснул мгновенно. Чугунным сном.

Северцов постучал в десять пятнадцать.

— Войдите.

Он вошёл. С тетрадью.

— Николай Иванович. Прошу прощения, что поздно.

— Садитесь, Сергей Андреевич.

Он сел в кресло у камина. Я Артемия попросил растопить камин днём, Артемий это сделал, теперь в нём горело берёзовое полено тёплым ровным пламенем.

Мы сидели некоторое время молча. Северцов раскрыл тетрадь, но не писал. Просто держал её на коленях.

— Николай Иванович. Я Вам что сказать пришёл.

— Слушаю.

— Я в эту ночь не спал. И в позапрошлую не спал. И в позапрошлую тоже. Я думал.

— О чём?

— О Вас. О том, что Вы три года над этим работали. И что вот оно пришло. И что мы все у Вас за спиной стоим.

Я посмотрел на огонь.

— Сергей Андреевич. Не за спиной. Рядом. Вы рядом стоите. Все. Это другое.

Он кивнул. Помолчал.

— Николай Иванович. У меня в голове одна мысль крутится. Я её Вам скажу, может быть, мне за неё стыдно потом будет, но сейчас скажу.

— Скажите.

— Я за Вас боюсь.

Он это сказал ровно. Без пафоса. Как служебное донесение.

— Не за войну. Не за то, что на фронте. Я за Петербург боюсь. За то, что после войны придёт. Я слышу, что Безобразов Вам что-то сказал в Петербурге. Вы не рассказывали. Но я Вас знаю