Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

в постоялых дворах. Не для арестов — для предупреждения. Если Вам в одном месте за неделю до большой работы донесут «приехали трое из Кореи, остановились у такого-то», Вы успеете подготовиться.

— Это, Ваше высокопревосходительство, мне с моими служебными суммами не потянуть. У меня охранная стража — на государственном пайке. Денег на агентуру — отдельно не выдают.

— Деньги я Вам найду. С Селиванова получите по тёплой переписке. Десять тысяч в месяц на ближайшие полгода. Расписок не нужно, отчёта подробного не нужно, мне в конце месяца достаточно короткой записки — «получено, израсходовано». На сумму я Вам верю.

Мищенко посмотрел на меня. У него на лице — впервые за разговор — появилось что-то живое, не служебное.

— Ваше высокопревосходительство. У меня этой суммы хватит на хорошую сеть по всему участку. Я её — за месяц подниму. И я Вам — что докладывать буду, докладываю — Селиванову же, или Вам прямо?

— Селиванову. Я в дороге.

— Слушаюсь. И — позвольте сказать. Я три года просил у Витте суммы на это. Витте мне — по своей бережливости — отказывал. Не из недоброжелательности, а из обыкновенной — он считал, что охранная стража есть военная сила, а агентура — это другое ведомство.

— Витте — формально прав. Это другое ведомство. Но другого ведомства у нас на КВЖД нет, а у Вас есть глаза, и без них мы не справимся. Поэтому — будем считать, что в этом одном случае мы Витте обошли.

Мищенко усмехнулся.

— Будем считать, ваше высокопревосходительство.

Мы простились на крыльце конторы. Мищенко проводил меня до вагона. На прощание я ему сказал — тише, чтобы только он слышал:

— Павел Иванович. И ещё одно. Если у Вас в Вашей сети появятся сведения не только о японцах, а о чём-нибудь — необыкновенном. О людях, которые ходят с большими деньгами и не похожи ни на японцев, ни на наших. Особенно — около Хайлара и Цицикара. Дайте мне знать. Лично.

Мищенко посмотрел на меня внимательно. Поклонился.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я сел в вагон. Поезд тронулся.

Северцов, который во время разговора с Мищенко сидел в общем салоне над бумагами, посмотрел на меня, когда я вернулся в купе.

— Николай Иванович. Извините, что спрашиваю. Десять тысяч в месяц на агентуру — это серьёзная сумма. Селиванов выдаст?

— Выдаст, Сергей Андреевич. У нас в окружной казне на чрезвычайные расходы заложено сто шестьдесят тысяч на этот год, я их с осени держу нетронутыми. Эти десять тысяч в месяц у нас — четыре процента того фонда. Селиванов это знает. Я ему ещё в декабре говорил: к Мищенко пойдёт. Он ждал.

Северцов кивнул. Подумал.

— А последняя фраза — про необыкновенных людей с большими деньгами?

Я посмотрел на него. Северцов за три года научился задавать мне такие вопросы, на которые мне отвечать не хотелось, и я каждый раз ему отвечал.

— Сергей Андреевич. Я Вам сейчас не скажу. Но запомните: если когда-нибудь Мищенко мне пришлёт что-нибудь по этому пункту — я Вам это покажу. И тогда мы будем говорить.

Северцов посмотрел на меня ещё секунду. Кивнул.

— Хорошо, Николай Иванович.

И вернулся к бумагам.

Я лёг на диванчик. Закрыл глаза.

Я Мищенку, конечно, не на японцев настроил. Японцев он и так найдёт, для этого ему мои советы не нужны. Я его настроил на тех, кого я и сам пока не видел, но о ком уже знал по гольдмановской записке. Третьи люди. Частные деньги. Безобразовский след, может быть, ещё что-нибудь поглубже. Если эти люди работают по КВЖД — а они должны работать, потому что КВЖД для них и есть та точка, через которую вся их концессионная история кормится, — то у Мищенки в его новой сети это рано или поздно высветится. И тогда я через одного полковника охранной стражи в Маньчжурии-станции получу первые ниточки к тому, что у меня в Петербурге пока висит в воздухе.

Я в этом не торопился. Я только что подсадил семя. Прорастёт оно — за месяц или за год, неважно. Главное — оно есть.

Я лежал и слушал, как стучат колёса по мёрзлым рельсам.

Между Маньчжурией-станцией и Харбином мы шли двое суток.

Дорога эта была — длинная, через большие равнины, с долгими перегонами между станциями. Поезд шёл медленно, не больше тридцати вёрст в час, потому что КВЖД ещё не была доведена до полной нагрузки и на многих участках стояли временные мосты, по которым воинские эшелоны проходили со скоростью пешехода. На станциях стояли подолгу — пропуская встречные.

Я в эти двое суток много думал.

Я думал — о Линевиче. У меня с ним за три года переписки было — десятки писем, несколько личных встреч в Никольск-Уссурийском и Хабаровске. Он был — простой человек, военный до костей, без всякой петербургской утончённости. Старше меня по чину (полный генерал с осени девяносто восьмого), старше меня по возрасту (родился в тридцать восьмом году, на пять лет раньше моего тела), но младше меня по положению в крае — потому что он был — командующий войсками Маньчжурского корпуса, а я — генерал-губернатор всего Приамурья. Это субординационное соотношение мы с ним за три года выровняли в чисто товарищескую дружбу, без чинов. Я к нему обращался «Николай Петрович», он ко мне «Николай Иванович», и наша переписка ходила в обыкновенных конвертах без печатей.

Но личной длинной встречи у нас с ним за все эти три года не было. Все наши встречи были — короткие, по делу, в служебных условиях, с третьими лицами, с протоколом. Я ему так ни разу и не сказал — лицом к лицу, наедине, в спокойной обстановке — тех вещей, которые ему, я думаю, давно нужно было услышать. О том, что я ему верю как себе. О том, что я считаю его не «командиром корпуса в моём подчинении», а равным, и часто старшим. О том, что я благодарен ему за всё, что он за эти три года для меня сделал — за переброску войск в Цицикар в девятисотом, за поход на Мукден, за то, что он подобрал ко мне Кондратенко без огласки, за то, что он в декабре прошлого года, без моего особенного на то приказа, по моему намёку, выставил резерв на Ялу за два месяца до того, как этот резерв стал нужен.

Эти вещи он