Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Я улыбнулся впервые с утра.

— Голубчик Григорий Афанасьевич. Что бы я без Вас делал.

— Делали бы, Николай Иванович. Делали бы. Только медленнее.

Он поклонился, вышел.

Через двадцать минут все были у меня. Селиванов в полевой походной форме. Будберг со своим обыкновенным собранным серьёзным лицом, в котором сегодня за обыкновенной серьёзностью стояло что-то детское, как у молодых офицеров перед первой кампанией. Северцов без тетради. Это у него в первый раз за три года, что он пришёл без тетради. Он её оставил на своём столе нарочно. Он этого мне не стал объяснять. Я это понял без объяснения. Сегодня он не пишет. Сегодня он рядом.

— Господа.

(Я никогда раньше не обращался к моему узкому кругу словом «господа». Это было впервые. Это было для серьёзности момента.)

— Двадцать четвёртого января Япония разорвала с нами дипломатические отношения. Война будет. Не сегодня, завтра. Может, через два дня. Может, через три. Не позже.

(Пауза.)

— Андрей Николаевич переходит на красный сценарий со всеми войсками округа. Запускает мобилизацию формально. Объявление выйдет приказом по округу за моей подписью сегодня же до конца дня. Линевичу, Чичагову, Зарубину отдельно, телеграммы уже пошли. Резерв на Ялу выдвигается в позиции сегодня ночью. Курьерский путь становится на постоянное обслуживание с этого часа.

(Пауза.)

— Алексей Павлович Будберг.

— Слушаю, Николай Иванович.

— На Вас связь. Вы за телеграфом лично. С каждой пришедшей телеграммой, независимо от часа, приходите ко мне. Если я сплю, будите. Спать Вы теперь будете в приёмной на диване. Артемий постелит. Это на ближайшие недели.

— Слушаюсь.

— Сергей Андреевич.

— Слушаю.

— Вы сейчас отдельной задачи не имеете. Будете со мной. На Вас два дела. Первое: все письма частные, неслужебные, что будут приходить обыкновенной почтой, Вы мне отбираете отдельно. Я на них буду отвечать особо. Второе: Вы сейчас пишете Воронину Якову Тимофеевичу частное письмо с приглашением переехать в губернаторский дом на время особой обстановки. У него здоровье слабое, я за него отвечаю.

— Слушаюсь.

— Идите все.

Они встали. Поклонились. Стали выходить.

Северцов у двери задержался.

— Николай Иванович.

— Слушаю, Сергей Андреевич.

— Я не за тем, чтобы задержать. Я только спросить. У Вас в эту минуту что на сердце лежит?

Я посмотрел на него.

— Сергей Андреевич. На сердце у меня на этой минуте лежит одно. Что мы три года над этим работали. Что мы приготовились настолько, насколько мы могли. И что теперь нам это пройти. Каждому свой кусок. Вам Ваш. Мне мой.

Он кивнул. Поклонился. Вышел.

Я остался один.

Подошёл к окну.

В окне стоял обыкновенный хабаровский зимний день. Солнце низкое над сопками за Амуром, длинные голубоватые тени от телеграфных столбов на снегу.

Через три дня у нас будет война.

И у меня внутри было спокойно. Не от того, что я её не боялся. От того, что я её давно ждал. Три года ждал. И за эти три года я научился ждать её без надрыва. Как старый солдат ждёт наряда, на который он давно записан.

Двадцать шестого января у меня был обыкновенный день.

Никаких особенных известий. Никаких телеграмм, кроме обыкновенных. Селиванов вечером зашёл на четверть часа, доложил, что мобилизация идёт без сбоев, по графику. Резерв на Ялу в полном выдвижении. Чичагов из Владивостока донёс, что Владивостокский отряд в боевом состоянии, потерь нет, наблюдательные посты несут службу в усиленном режиме.

Из Артура Алексеев донёс обыкновенным порядком: ничего особенного. Эскадра на внешнем рейде. Корабли в обыкновенной кампании.

На внешнем рейде. Я это слово увидел в телеграмме, и у меня внутри что-то похолодело.

«На внешнем рейде» означало: корабли стоят за пределами внутренней гавани Порт-Артура, на открытой стоянке, в готовности к выходу. Это было обыкновенное мирное расписание для флота в кампании. Никто этого не считал нарушением устава.

И это было то самое, что японцы этой ночью будут атаковать.

Я сидел за своим столом и смотрел на эту телеграмму. Алексеев этого не понимал. Он этого не мог понять, потому что у него не было моей советской памяти, а без неё это было обыкновенное мирное расписание.

Я это мог изменить только одним способом. Послать Алексееву отдельную телеграмму лично, через Куропаткина, с настойчивой просьбой увести флот на внутренний рейд. Без всякого объяснения почему. Просто попросить.

Он этого не сделает. Он на меня и так смотрел косо после летней истории с наместничеством. Он мою телеграмму встретит как наглость нижестоящего лица, лезущего не в свои дела. Он её отбросит и сделает наоборот, назло.

Я об этом думал долго. Долгий, холодный, серый день пошёл к концу. За окном стало темнеть рано, по-зимнему, в четвёртом часу.

Я не послал телеграммы.

Это была единственная минута за всю мою здешнюю жизнь, когда я мог бы что-то изменить в учебнике и не стал менять. Потому что этого было нельзя изменить.

Я сказал себе про себя горько и спокойно: «Сергей Михайлович. Ты старый солдат. Ты это знаешь. Если ты туда лезешь, ты себя сжигаешь. И Алексеев всё равно не слушает. И флот всё равно погибает. Только у тебя впереди нет рычага на кампанию. Ты сидишь в Хабаровске. Ты отвечаешь за свою машину. Ты её не теряешь ради невозможного».

Это была моя самая тёмная минута в моей здешней жизни. Темнее Чжаогоу. Темнее Михайло-Семёновской. Потому что там я что-то мог. А здесь я не мог ничего, и должен был это принять.

К вечеру я попросил Артемия больше никого ко мне не пускать. Закрылся в кабинете. Сидел у камина без огня. Камин Артемий растопить забыл, или не растопил нарочно, потому что увидел у меня лицо, какое было.

Около десяти я лёг.

Не спал почти до двух.

Около двух часов ночи заснул.

И мне приснилась Татьяна Ивановна.

В этот раз она сидела не на нашей кухне. Она сидела на пристани, на каком-то большом пассажирском пароходе, в летнем синем платье, и смотрела на меня с палубы, а я стоял на пристани внизу. Она мне не улыбалась. Она мне не махала рукой. Она на меня смотрела спокойно, внимательно, как на больного. И потом она сказала отчётливо, через гул пристани:

«Ты не виноват. Ты слышишь. Ты не виноват».

Я проснулся резко.

В спальне было темно и холодно: печь за