Еще один шанс - Роман Фабров

class="p1">Он медленно поднялся, тяжело опираясь на подлокотники кресла. Секунду он молча смотрел на Соню, которая, едва почувствовав опору, мгновенно выпрямилась и холодным, профессиональным движением поправила платье.

— Это… — режиссер запнулся, вытирая пот со лба. — Это было не по-ученически. Ты не просто сменила задачу, ты подчинила себе партнеров. Ты их «съела», Софья. Живьем съела.

Он подошел к краю сцены, глядя на неё снизу вверх.

— Значит так. Забудь про вводную. Играй, как чувствуешь. Я не знаю, кто тебя учил, девонька, но это школа высшего пилотажа. Такая пластика… такая внутренняя тишина…

Он замолчал, а потом добавил, понизив голос так, что услышала только она:

— Ты ведь не буфетчица, Соня. Ты — большая беда для этого театра. Потому что после тебя на массовку смотреть тошно будет.

После утренней репетиции Соня посетила уже ставший ей родным буфет. Сегодня воздух тут казался наэлектризованным. Новость о «буфетчице, которая умыла Вадима», разлетелась по театру быстрее, чем успел бы закипеть титан с водой.

У стойки сгрудились три актрисы из массовки — те самые, что обычно цедили кофе с таким видом, будто делают одолжение всему мирозданию. При виде Сони разговор мгновенно стих, сменившись колючим, прицельным молчанием.

— О, а вот и наша новая прима, — первой не выдержала долговязая блондинка с густо накрашенными ресницами, картинно помешивая ложечкой полупустой стакан. — Слышали, девоньки? Оказывается, чтобы играть Чехова, теперь достаточно уметь правильно нарезать докторскую колбасу.

— И то верно, — подхватила вторая, небрежно поправляя локон. — Какая экономия для бюджета! Зачем заканчивать Щукинское, если можно просто постоять за прилавком и «надышаться пылью сцены»?

Соня невозмутимо прошла к стойке буфета. Элеонора Аркадьевна внутри неё лишь лениво зевнула — за свою долгую жизнь она видела тысячи таких «кухонных» драм и знала: зависть — это самый искренний вид признания.

— Дамы, если вы закончили с рецензией на мой дебют, то, может быть, дадите спокойно пообедать той, кто умеет резать докторскую? — Соня взяла чистый поднос и принялась выбирать, что же взять, дабы утолить голод. — Или вы сегодня питаетесь исключительно слухами? — добавила она, саркастически им улыбнувшись.

— Хамишь, милочка? — блондинка сузила глаза. — Ты думаешь, если Миша разок на тебя глянул, то ты уже в штате? Да таких, как ты, здесь пачками съедали. Поиграет и выбросит обратно к твоим пирожкам.

— Чтобы меня съесть, у вас зубы коротковаты, — ровно произнесла она. — А Михаил Григорьевич смотрит не на тех, кто в штате, а на тех, кто в образе. А вы так и будете до старости продолжать репетировать роль «обиженных на судьбу неудачниц»!

Актрисы поперхнулись заготовленными колкостями. Баба Паша, всё это время молча сидевшая в углу, вдруг громко крякнула и с грохотом поставила на стойку вазочку с сахаром.

— Ну чего застыли, как памятники беспризорникам? — гаркнула на них старушка. — Человек вам дело говорит. Так что кофе выпили — берите свои стаканы и тащите на мойку! Нечего мне тут витрину загораживать. Раскудахтались, понимаешь, сравнивают себя с настоящим талантом!

Массовка, обжёгшись о ледяное спокойствие Сони и бас бабы Паши, поспешно ретировалась к выходу, рассыпая на ходу ядовитый шёпот.

— Ну ты, Софка, даёшь... — проворчала баба Паша, когда дверь захлопнулась. — Ишь, как ты их приложила. Только берегись теперь: эти змеи тебе в туфли битого стекла натолкут, глазом моргнуть не успеешь.

Вернувшись в общежитие, Соня чувствовала себя так, словно по ней проехал грузовик. Эмоциональное истощение после репетиции навалилось свинцовой гирей, придавив к земле.

Она уже собиралась повесить пальто на гвоздик у двери, как пальцы наткнулись на что-то инородное в глубоком кармане. Там лежал маленький, небрежно сложенный клочок серой обёрточной бумаги.

Соня развернула его под тусклым светом настольной лампы. На листке торопливым, летящим почерком, явно изменённым, было нацарапано всего несколько слов:

«Береги костюм. Галка затаила злобу. Завтра на прогоне будет подвох. И не пей воду из чужих стаканов».

Элеонора Аркадьевна внутри неё невольно усмехнулась. Старое доброе закулисье... Оно не меняется веками: хоть в девятнадцатом столетии, хоть в семьдесят седьмом. Стекло в пуанты, подрезанные завязки корсета, сплетни за спиной. Галка — та самая блондинка из буфета — оказалась предсказуемой до скуки.

Но кто-то из этой ядовитой стаи всё же решил подать голос. Значит, не все там «змеи», кто-то разглядел в Соне человека, а не только конкурентку.

— Сонька, ты чего там застыла? — Верочка, уже облачённая в весёленькую ночную сорочку, с любопытством высунулась из-под одеяла. — Опять письмо из дома?

— Нет, Верочка, — Соня спокойно скомкала записку и бросила её в мусорное ведро. — Это просто напоминание о том, что в театре нужно иметь глаза даже на затылке.

Она присела на кровать, и в её взгляде снова проступила та самая сталь. Галка думает, что она сражается с беззащитной буфетчицей? Что ж, завтра её ждёт большой сюрприз. Элеонора Аркадьевна слишком долго была королевой этого гадюшника, чтобы проиграть какой-то девице из массовки.

День прогона наступил с запахом валерьянки и застоявшегося грима. В коридорах шептались: Смоктуновский уже в ложе. Соня вбежала в костюмерную за пять минут до выхода, схватила вешалку с платьем Дуняши и похолодела.

Кто-то щедро плеснул на нежно-голубой подол жирных чернил. Огромная клякса на самом видном месте — выйти в таком под свет софитов означало неминуемый провал, позор и немедленное изгнание обратно к котлетам.

Галка, стоявшая у зеркала, мазнула по Соне торжествующим взглядом и ядовито прищурилась:

— Ой, Сонечка, какая незадача! Неужели у тебя ручка потекла? Как же ты теперь перед Иннокентием Михайловичем покажешься? Прямо «чернильная душа»…

Соня ничего ей не ответила. Элеонора Аркадьевна внутри неё не знала паники — она знала что такое импровизация. Взгляд упал на корзину с реквизитом, где лежали белые кружевные салфетки и стопка накрахмаленных фартучков для массовки.

За три минуты до звонка Соня совершила маленькое чудо. Она не стала оттирать чернильное пятно. Девушка схватила широкий белый фартук, резко оборвала у него лишние завязки и заколола его поверх подола так, что он превратился в изящную, чуть кокетливую деталь наряда. Чернила были надёжно скрыты под слоем белизны, а образ Дуняши приобрёл неожиданную глубину — теперь она выглядела не просто горничной, а горничной, которая из кожи вон лезет, чтобы казаться «чистенькой» и «благородной».

Когда Соня вышла на сцену, в зале воцарилась тишина. Она чувствовала на себе взгляд из темноты —