Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

свой химический сон, теперь уже навсегда, потому что второго захода на гепарине стволовой шов не переживёт. Останови слишком поздно, я вымою из неё не только чужой медиатор, но и тот тонкий баланс, на котором держится только-только оживающий мозг, плюс лишние минуты гепарина, это лишние минуты, когда любой скачок давления рвёт сосуд.

Окно между «рано» и «поздно» было узким, мерилось секундами, и ни один прибор в этой реанимации не умел его показать. Прибор увидит пробуждение тогда, когда оно уже случится, по пульсу, по дыханию и движению. А мне нужно было увидеть его за минуту до, на уровне Искры, куда не доставал ни один монитор. Сонар бы достал, но его не было.

Айла как будто поняла это без слов.

Летяга поднялась с края кровати и зависла над грудью Анны. Ее огромные чёрные глаза закрылись, перепонки раскинулись широко, как два серебристых паруса, и воздух вокруг неё задрожал. Она собирала себя для тонкой работы, для астрального импульса, которым нащупывают чужую Искру в глубине тела, не тревожа её. Я затаил дыхание. От нее зависело, узнаю ли я вовремя.

Фырк на моём плече зашипел.

Я почувствовал, как он подобрался, как напряглась под лапами ткань халата. Залётная белка висела над его двуногим, делала важную работу для его хирурга, и стерпеть это триста лет прослуживший хранитель не мог.

— Слишком медленно, летучая мышь! — взвизгнул он. — Пока ты раскачиваешься, она трижды помрёт! Посторонись, я сам!

— Фырк, нет…

Поздно. Он сорвался с плеча торпедой.

В полёте он врезался в Айлу, в самый миг концентрации и они кубарем, клубком серого и серебристого меха отлетели к стене бокса. Что-то с грохотом упало со стойки. Айла отскочила от стены, распушившись вдвое против обычного, а Фырк оттолкнулся от кафеля задними лапами и с разгона, как ныряльщик в воду, ушёл головой вперёд прямо в грудную клетку Анны. Исчез в ней целиком.

— Варвар! — Айла зашипела, и шерсть на ней стояла дыбом, а в голосе впервые за всё время дрожала настоящая ярость. — Твой дух, варвар, Лукумон! Тонкую работу делают тонко, а он лезет туда копытами и грубой силой, он сожжёт ей нервные узлы, он спалит то, что я три дня берегла! Убери его оттуда!

— Фырк! — сказал я громко. — Фырк, доложи!

Голос его пришел прямо в голову, минуя уши, перекрывая визг тревог на аппарате.

— Просыпается, двуногий! — заорал Фырк изнутри. — Её Искра бьётся! Рвётся наружу! Чисто почти, еще капля яда на самом донышке, и всё! Готовься, сейчас как рванет, мало никому не покажется!

Глава 5

Я перевёл взгляд на колонку. Плазма на выходе из фильтра шла уже почти светлая, отдав мембране почти всё, что в ней пряталось. Почти.

— Сколько ещё чистить? — крикнул я. — Фырк, сколько?

— Нисколько! Хорош! — рявкнул он. — Ещё капля — и вместе с дрянью вычистишь её саму, до донышка! Стоп, двуногий, СТОП!

Я ударил по кнопке.

Насос смолк. Магистрали застыли, в них остановилась кровь тёмными столбиками, и на мгновение в боксе повисла обманчивая тишина, как затишье перед валом.

Потом Анну выгнуло дугой.

Тело её оторвалось от матраса, выгнувшись на затылке и пятках, спина встала мостом, и мониторы взвыли все разом. Пульс прыгнул со ста на сто сорок, красные лампы вспыхнули по всей панели, кривая на экране заплясала рваными пиками.

Руки Анны свело, пальцы скрючились, и она судорожно забилась, всем телом, мотая головой, и вокруг интубационной трубки в углах рта вскипела розовая пена. Она боролась с трубкой. Аппарат ИВЛ подавал вдох, а её диафрагма выталкивала воздух навстречу, лёгкие и машина схлестнулись в противофазе, и сигнал тревоги на респираторе заверещал о критическом давлении в контуре.

Это была не агония. Я знал разницу, видел её сотни раз, умирающий мозг гаснет тихо, без сопротивления, отдает тело смерти безвольно. А здесь тело билось, рвалось и протестовало, так ведет себя мозг, который вынырнул из наркоза в чужой, враждебный мир, набитый трубками и болью, и кинулся защищаться всем, что у него осталось.

Ретикулярная формация проснулась, очнулась разом и обрушила на ещё спутанную кору лавину сигналов, с которой та не справлялась. Буря возвращения, а не буря ухода. Их легко перепутать, и цена ошибки в обе стороны, равна жизни.

— Неврологический шторм! — Шаповалов рванулся к ней, прижимая её плечо к кровати. — Она сейчас порвёт себе голосовые связки и разнесёт шов изнутри! Илья, дай я её загружу, пропофол, болюс, иначе она убьётся в этих судорогах!

Он уже тянулся свободной рукой к лотку, где лежал шприц с молочно-белым снотворным, заранее набранный, на всякий случай, который настал.

Я перехватил его запястье.

Сжал крепко, на полпути к шприцу, и держал. Логика Шаповалова была железной и вела прямиком в пропасть, загрузить пропофолом, значит снять судороги, спасти связки, уберечь шов от рывков.

И одновременно, снова погрузить в наркоз мозг, который мы из наркоза вытаскивали. Седация сейчас перечеркнула бы всё. Анна уснёт под пропофолом, проснётся через сутки и мы не будем знать, проснётся ли вообще, потому что упустим единственное окно, когда она сама рвётся к поверхности. Нельзя топить того, кто всплывает.

— Никакой седации, — сказал я. — Мы вымывали из неё наркоз. Я не дам залить сверху новый. Она не бьётся в агонии, она просыпается. Это не шторм гибели, это шторм возвращения, мозг перезагружается и не справляется с собственным дыханием на трубке. Трубка ей больше не нужна. Сдувайте манжету. Мы её экстубируем. Сейчас.

— Она не дышит сама! Ты её угробишь!

— Она задыхается, потому что мы ей мешаем трубкой. Манжету, быстро!

Шаповалов смотрел на меня поверх бьющегося тела и подчинился. Старая выучка пересилила, когда хирург у стола отдаёт команду таким голосом, рука ассистента делает раньше, чем разум доспорит. Он сдул манжету интубационной трубки шприцем, кивнул.

Анна синела. Кислород не проходил, лицо налилось багровым, губы пошли в синеву, и монитор сатурации валился, восемьдесят, семьдесят пять, семьдесят. Я взял трубку у самых губ матери, дождался долю секунды между её судорожными попытками вытолкнуть воздух и одним движением, плавным и сильным, вытянул полуметровый шланг из её трахеи. Трубка вышла со скользким хрипом, потянув за собой нитку пены.

Ника была наготове. Кислородная маска легла на лицо Анны в тот же миг, плотно, и Ника прижала пациентку ладонью к подушке, придерживая голову.

Секунду ничего не было. Грудь Анны не двигалась, лицо было синим, и эта секунда тянулась дольше всей операции.

Потом Анна вдохнула.

Сама. Резкий, хриплый, страшный судорожный