Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

вдох, воздух ворвался в неё со свистом, грудная клетка поднялась высоко, и за первым вдохом пошёл второй, третий, рваные, но свои. Конвульсии стали стихать. Тело обмякло, выгиб опал, пальцы разжались. Сатурация на мониторе поползла обратно, семьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят восемь, девяносто три.

Я услышал, как у Ники над маской сорвалось дыхание, короткий всхлип, который она тут же задавила, потому что руки её продолжали держать голову Анны ровно. Я знал её и расслышал этот всхлип, в нём было всё, что мы оба не говорили вслух третьи сутки.

Шаповалов отступил от мониторов. Он смотрел на поднимающуюся грудную клетку Анны, на цифру сатурации, которая ползла вверх вопреки всему, что он мне кричал, и на лице его боролись два человека, реаниматолог, у которого только что на глазах сошёлся безнадёжный расклад, и кто-то ещё, кому до этой женщины было дело помимо всякой медицины. Губы его шевельнулись. Я не разобрал слов, то ли «надо же», то ли чьё-то имя, но спорить со мной он больше не пытался. Спор кончился сам собой, едва Анна вдохнула.

Веки Анны дрогнули. И открылись.

* * *

Серебряный поднялся и медленно прошёлся вдоль стола, взгляды всех в комнате двинулись за ним, как привязанные.

— Вы привыкли мыслить масштабом пациента. Это прекрасно. Ваша работа и ваша честь. Но есть масштаб больше. Есть Родина, которой служат все мы, есть её безопасность, есть воля государя, который отвечает не за одну койку, а за сто миллионов подданных. — Серебряный остановился. — И на этом масштабе, господа, взгляды Его Императорского Величества на будущее медицины, на то, как надлежит распорядиться силой, которую вы называете Искрой, расходятся со взглядами мастера Разумовского. Расходятся резко. Настолько, что я вынужден называть вещи своими именами, на сегодняшний день ваш командир ведёт себя как человек, поставивший собственное разумение выше воли государства.

Семён слушал и не мог поймать, где именно магистр лжёт, но в том, что лжёт, он не сомневался. Всё звучало гладко, почти убедительно, и в этом-то и крылась опасность. Серебряный не приводил ни одного факта о том, в чём именно расходятся взгляды. Он просто повторял слова «государь», «воля», «Империя», и от частого повторения они наливались тяжестью, будто за ними и вправду стояло что-то весомое. Старый приём, понял Семён. Так на консилиуме слабый лекарь, у которого нет аргументов, давит званиями и стажем, вместо доказательств, внушение, что спорить с ним неприлично.

Он дал тишине загустеть и тихо закончил.

— Рано или поздно каждому в этой комнате придётся выбрать. Остаться при мятежном хирурге, каким бы талантливым он ни был, или служить Империи. Я предлагаю сделать этот выбор сейчас, на трезвую голову, а не потом, в спешке, когда выбирать будет уже не из чего.

— Конкретнее, магистр, — не отступила Зиновьева. — Вы снова говорите общими словами. «Распорядиться силой», «расходятся взгляды». Я прошу пример. Один. Что конкретно предлагает государь и от чего конкретно отказывается Разумовский?

Серебряный посмотрел на неё долгим взглядом, и Семён внутренне напрягся, сейчас прозвучит то, ради чего всё затевалось.

— Этого, Александра, я вам сказать не вправе, — произнёс магистр мягко. — Часть сведений закрыта грифом, до которого ни вы, ни я не допущены без особого распоряжения. Я и так сказал больше, чем следовало. Но поверьте человеку, который видит картину целиком, расхождение существует, оно глубоко, и оно не в пользу вашего командира.

— То есть фактов не будет, — ровно подытожил Тарасов. — Будет «поверьте человеку, который видит картину». Знакомая песня, магистр. Так в армии комиссары перед строем пели, когда дело пахло керосином, а объяснять было нечего.

Серебряный не рассердился. Он чуть улыбнулся, словно отвага этих двоих доставляла ему своеобразное удовольствие, и сменил направление удара.

Слова «Империя» и «государь» подействовали на одного человека за столом совершенно особым образом.

Барон фон Штальберг, весь последний час сидевший тише воды после магистрова «помолчите», вдруг ожил. Он выпрямился, глаза его заблестели и в этой холёной голове закрутились невидимые шестерёнки, те самые, что считают прибыль и убыток быстрее любого арифмометра.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — произнёс барон вкрадчиво, подавшись вперёд. — Но магистр затронул чрезвычайно важную материю. — Видите ли, господа, я человек практический и привык называть вещи прямо. Там, где расположение Его Величества, там и средства. Там оборудование, которое нам в провинции и не снилось. Там статус, защита, имя. Закрывать на это глаза из юношеского упрямства было бы… недальновидно. Крайне недальновидно для учреждения, в которое я, между прочим, вложил немалый капитал.

Штальберг не прятал интерес за красивыми словами про Родин, он прямо говорил на языке цифр, единственном, который понимал. Он вложился в Центр, как вкладываются в рудник или в верфь, и теперь увидел, что у его рудника может появиться покровитель посильнее провинциального хирурга, и инстинкт дельца развернул его в эту сторону раньше, чем он успел подумать о людях за столом. Семёну стало смешно, барон даже не понимал, что предлагает им продать. Для него это была выгодная сделка, чужая верность в ней просто не значилась статьёй баланса.

— Барон верно ухватил суть. — Серебряный чуть склонил голову, признавая союзника. — Я не торгуюсь, господа, торговля, это пошло. Я просто описываю две возможные реальности. В одной Диагностический центр Мурома остаётся частной клиникой при опальном хирурге, и будущее его туманно настолько, насколько будущее самого хирурга. В другой, он получает государственное финансирование, лучшую аппаратуру Империи, прямую защиту Канцелярии и место в системе, которая переживёт любого из нас. Я лишь показываю вам обе двери. Входить в какую-либо я никого не заставляю.

Красиво, подумал Семён. Очень красиво и очень страшно. Он не угрожал, он рисовал картинку, в которой остаться с Ильёй означало остаться ни с чем, и делал это так спокойно и доброжелательно, что хотелось согласиться просто из вежливости.

Лена Ордынская отняла руку от кулака Семёна и выпрямилась.

Семён покосился на неё с удивлением. Лена была самой тихой за этим столом, она и на разборах-то говорила, только когда спрашивали прямо. Но сейчас в ней что-то поднялось, и её скулы порозовели.

— Знаете, что во всём этом самое некрасивое, магистр? — сказала она негромко. — Вы сидите за этим столом и спокойно, гладко, красивыми словами предлагаете нам продать человека, который нас собрал. За оборудование. За защиту. Вы даже не понимаете, насколько это унизительно и для нас, и, простите, для вас.

Семён ощутил укол гордости за неё и хотел вставить что-то своё, но Серебряный уже повернулся к Лене, и в глазах его мелькнуло удовлетворение, словно она сказала