Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Прослушал дыхание фонендоскопом, чисто, проводится во все отделы, хрипов нет, аспирации при экстубации не произошло. Свёл параметры, давление подтянулось на вазопрессоре до девяноста на шестьдесят, и я начал осторожно сбавлять норадреналин, по чуть-чуть, проверяя, держит ли она сама.

Держала. Пульс осел до ста, потом до девяноста, выровнялся. Сатурация под маской встала на девяноста шести и не падала. Снял с шеи отработавший плазмаферезный катетер, медленно, прижимая место вкола пять минут по часам, потому что гепарин ещё гулял в крови и дырка в яремной могла кровить.

Прижал, заклеил давящей повязкой. Перевёл кислород с маски на носовые канюли, на низкий поток, дав ей дышать самой почти без поддержки. Зафиксировал на бумаге время, дозы, по графам, разборчивым почерком, потому что эту карту будут читать другие, и читать внимательно. Руки делали всё сами, точно и быстро, я был благодарен им за то, что они не оставляли в голове места ни для чего, кроме работы.

Потому что работа кончилась.

Анна спала. Живая, обратимая, со стволом, который ответил, и корой, которая на мгновение узнала моё лицо. Мониторы перешли с воя на ровный писк. И в этой наступившей тишине, вытирая руки, я наконец додумал мысль, которую отложил.

Час назад в этом боксе Шаповалов дёрнулся на фамилию Радулова, на фамилию, которую при нём не называли отцом. Только что, над бьющейся в делирии Анной, у него вырвалось «Это я, это Игорь!», звал он так, как зовут по имени не пациента в палате, а кого-то очень своего, привязанность к кому держат под замком.

А Анна, не узнавшая в горячке ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, она шарахнулась именно от него. Не от меня, чужого ей мужчины над её постелью. От Игоря.

От того единственного лица, которое её древний, обнажённый делирием мозг выхватил из всех и пометил как угрозу. Память тела глубже памяти ума, кора молчала, а что-то под ней узнало Шаповалова и испугалось.

Три обломка легли друг к другу, и то, что из них собралось, мне не понравилось.

Между моей матерью и моим наставником лежало общее, давнее прошлое, и, судя по реакции Анны, не из светлых. Сколько я знал Шаповалова, столько он молчал об этом.

Гонял меня по дежурствам, вытаскивал из передряг, рекомендовал в Мастера, и ни разу, ни единым словом не обмолвился, что знаком с женщиной, которая дала мне это тело. Молчание только что треснуло в боксе.

Я бросил полотенце в лоток, повернулся и посмотрел на наставника.

Шаповалов стоял у дальней стены, раздавленный, с опущенными плечами, сдавший лицом, и смотрел на спящую Анну так, что одного этого взгляда хватило бы для приговора. В боксе слышался только писк мониторов и его тяжёлое, загнанное дыхание.

— Пойдёмте, Игорь Степанович, — сказал я. Голос мой был ровным и холодным, и от этой ровности он вздрогнул сильнее, чем от крика. — Наш вечер с коньяком начинается прямо сейчас.

Он медленно поднял на меня глаза.

— Вы ведь знали её, верно? — сказал я. — Не «знали о ней». Знали её.

Глава 7

Коровин довёл их до конца коридора и толкнул дверь.

Семён замешкался на пороге, сбитый с толку. Минуту назад они вышли из этой комнаты, оставив там магистра, барона и весь этот гадючник, а теперь Коровин завёл их обратно.

Серебряного не было. Не было ни менталистов, ни барона, ни давящей тяжести, от которой час назад трескался воздух. За столом сидели трое, Зиновьева, Тарасов и Денис Грач.

Семён остановился.

Грач поднял голову, и Семён не узнал его второй раз за день. От подавленности, потухшего взгляда не осталось ничего. Грач сидел легко, откинувшись, глаза у него были прежние, острые, насмешливые и цепкие, в которых работала мысль на полной скорости. Перед ним лежал распечатанный лист, и он что-то черкал на полях карандашом. Вся его поза, весь вид говорили об одном, этот человек никого не предавал. Он был занят чем-то важным и собой вполне доволен.

— А, Пончик, — сказал Грач, не отрываясь от листа. — Заходи, не топчись. И дверь прикрой, дует.

Семёна передернуло от старой клички. Он уже давно не был Пончиком и его так никто не называл. Но Грач много времени проводил в больнице, помогая своему отцу. И, видимо, нахватался от персонала.

— Ты… — Семён задохнулся. Внутри у него всё ещё клокотала обида, и она никак не стыковалась с человеком, который сидел перед ним и преспокойно черкал в листочке. — Ты сейчас сидел рядом с Серебряным. Ты сказал, что мы идём не туда. Я слышал своими ушами!

— Слышал, — согласился Грач. Отложил карандаш. — И отлично отыграл свою роль, Величко, за это спасибо. Если бы ты не вскипел и не послал магистра так натурально, он бы засомневался. А так, поверил. Поверил, что команда раскололась, что молодёжь рвёт и мечет, а я тихонько перешёл к нему. Именно это мне и было нужно.

— Какую роль? — Семён переводил взгляд с Грача на Зиновьеву, на Тарасова, и ничего не понимал. — Какую, к чёрту, роль?

Грач вздохнул, как вздыхает учитель над непонятливым, но любимым учеником, и развернулся к нему всем корпусом.

— Сядь, Семён. И послушай, раз уж ты теперь в деле. Когда Серебряный завёл свою песню про «холодный рассудок» и «не туда», я понял, чего он хочет на самом деле. Ему мало просто надавить на Илью снаружи. Ему нужен свой человек внутри Центра, глаза и уши у нас за спиной. И раз уж он всё равно будет такого вербовать, я решил, пусть лучше завербует того, кто играет за нас. Меня. Подставился сам, добровольно. Изобразил обиженного гения, которого шеф недооценил, благо в эту легенду охотно верят, у меня репутация подходящая.

— Это называется внедрение, — спокойно сказала Зиновьева. — Денис подыграл магистру. Сделал вид, что купился, что обижен на Разумовского и готов перейти на сторону Канцелярии. Теперь Серебряный уверен, что у него внутри нашей команды есть свой человек. Лучший диагностический ум Империи, который будет сливать ему всё про планы Разумовского.

— А на деле, — Тарасов откинулся на стуле и хмыкнул с откровенным удовольствием, — на деле Грач будет сливать ему ровно то, что мы захотим, чтобы магистр знал. И фильтровать обратно всё, что магистр выболтает по неосторожности. Враг, который думает, что держит тебя за горло, расслабляется. А расслабленный враг,