Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

меня, а куда-то в полки. — Я был старше на пару лет, но в детстве это пропасть, а годам к семнадцати, уже так, мелочь. Хорошая была девчонка. Тихая, книжная, с глазищами на пол-лица, — он усмехнулся. — Была у нас, чего скрывать, и симпатия. Юношеская, чистая. Я ей портфель носил, она мне списывать давала по химии. Думал, дурак, что это навсегда. А потом она… закрылась. Резко, в один год. Перестала выходить во двор, на улице глаза в землю, мимо. А там и переехала вовсе. Я долго не мог понять, что стряслось.

— Что-то случилось? — не выдержал я.

— Я гадал об этом полжизни, Илья, — Шаповалов пожал плечами. — Думал по-всякому. То ли влюбилась в кого, то ли родители прижали, то ли беда какая в семье. Спросить-то не у кого было, она замкнулась, а я гордый, навязываться не стал. Юноша же, самолюбие. — Он горько хмыкнул. — Теперь-то понимаю, что причина была куда серьёзнее моих мальчишеских обид. Только тогда мне это и в голову прийти не могло.

Он наконец взялся за бутылку, свернул пробку, и по кабинету пошёл тёплый коньячный дух.

— Потом-то мы пересекались, — он разлил по двум пузатым бокалам, на два пальца, не больше. — Я уже работал тут, а она изредка приходила на обследования. Вежливо здоровались, и только. Была замужем, кольцо видел, а мужа ни разу. Ни на одном приёме, ни разу не привела. Я тогда не придал значения, мало ли, — Шаповалов покачал головой. — Хотя странно ведь, если вдуматься. Женщина ходит на обследования годами и всегда одна. Ни мужа, ни родни, ни подруги в коридоре. Будто и нет вокруг неё никого. Я списывал на её замкнутость, она с юности такая была, нелюдимая. А теперь думаю, может, ей просто некого было показывать. Может, прятала всех, кто рядом, как её саму когда-то прятали.

Он пододвинул мне бокал.

— А потом по городу пополз слушок про какого-то учёного из имперских, который сбежал за границу и которого ищет вся Канцелярия. Радулов. Я и это пропустил мимо ушей, мне ли, хирургу, дело до шпионских страстей. — Он горько усмехнулся. — А годы спустя ко мне в отделение пришёл зелёный интерн Разумовский. Толковый до невозможности, наглый, с руками от бога, таких один на тысячу. Я на тебя смотрел и иногда ловил себя на странном чувстве, будто видел тебя раньше. Что-то в повороте головы, в том, как ты хмуришься над картой. Списывал на возраст. Мало ли в Муроме людей, мало ли похожих лиц, — он поднял на меня глаза. — Только теперь вот всё сошлось, Илья. Один к одному. Ты на неё похож, парень. На ту девочку с глазищами, которой я портфель носил. Я никак не мог понять, кого ты мне напоминаешь, а это была она.

Он взял свой бокал.

— За здоровье Анны, — сказал он тихо. — Чтоб очнулась.

— За здоровье Анны.

Мы чокнулись, и я выпил. Коньяк был хорош, выдержанный, согревающий, из тех, что берегут для особых дней. День, что говорить, выдался особый.

Я смотрел на наставника и понимал, что он не врёт. Ни единым словом. Человек выложил мне то, что носил полжизни, и выложил честно, ничего не приукрасив и не утаив из того, что знал сам. Беда была в другом.

— Хорошая история, Игорь Степанович, — сказал я, и сам услышал, как прагматично, почти жёстко это прозвучало. — Правда хорошая. Только толку мне от неё сейчас немного. Я узнал, что моя мать была муромской девочкой с косичками и что вы носили ей портфель. Это греет душу, но не приближает меня к Радулову, к установке, ни к разгадке того, что у неё в крови. Простите за резкость.

Шаповалов не обиделся. Он покрутил бокал в пальцах.

— Ну что ж, — сказал он философски. — Не от всего в этой жизни есть толк, Илья. Иногда человек рассказывает не для того, чтоб ты что-то из этого выгадал, а чтоб самому перестать носить. Сорок лет, это долгий срок молчать.

Я хотел уже подняться, поблагодарить и идти к своим, — но Шаповалов, разливая по второй, обронил вскользь то, от чего я снова сел.

— Хорошая она была, Анна, — сказал он, глядя в бокал. — Добрая, безответная. Только несладко ей дома жилось, я так понимаю. Родители её в страшной строгости держали. Знаешь, бывают такие семьи, ни погулять, ни с подружками в кино, ни во двор лишний раз. Всё под замком, всё нельзя. Я мальчишкой ещё удивлялся, чего они так над девкой трясутся, будто она хрустальная и разобьётся.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

Тихо, как щёлкает вставший на место сустав. Я сидел в кабинете, грел в ладони коньяк и слушал, как складывается то, что не складывалось до сих пор.

Моя мать, конвертер Искры. Носитель чистой крови Лукумонов, способный перерабатывать энергию мира в живую силу. Такие не появляются на пустом месте. Кровь Лукумонов наследуется, передаётся по роду, от родителей к детям, и если Анна несла её, значит, нёс кто-то из её родителей. А может, и оба. И жили эти люди здесь. В Муроме. В трёх остановках от больницы.

Я прокрутил это ещё раз, проверяя на прочность. Сходилось пугающе ладно. «Страшная строгость», клетка, в которой держали тихую книжную девочку, никуда её не пуская, это вовсе не родительская дурь и не деревенское самодурство.

Так берегут не дочь. Так берегут сосуд.

Так прячут от чужих глаз ребёнка, в чьей крови течёт то, за чем рано или поздно придут. И ведь пришли. Спустя десятилетия, окольными путями, через установку и суррогат, но пришли, Радулов добрался до Анны не случайно.

Он знал, кого ищет. Возможно, искал её род давно, ещё до её рождения. А родители чувствовали эту охоту спиной и потому держали дочь под замком, обрывая ей всякую юность, дружбу и любовь, лишь бы уберечь. Не уберегли.

Во мне многое переменилось в эту минуту. Я думал о матери этого тела как о жертве чужой воли, как о пешке в игре Радулова. А выходило, что за ней стоял целый род, державший оборону поколениями, и я был последним звеном этой цепи, не подозревавшим о ней до сегодняшнего коньяка.

Вслух я этого не сказал. Незачем было вываливать на Шаповалова ещё и теорию крови Лукумонов поверх духов, львов и говорящих белок, он и так за сегодня получил больше потрясений, чем за предыдущие десять лет.

— А родители её живы, Игорь Степанович? Не знаете?

— Да кто ж их знает, — он пожал плечами. — Пенсионеры уже были,