Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— Менталист способен бить с расстояния?

— На такой мощности и сквозь нашу защиту? — он мотнул головой. — Нет. Чтобы продавить мои щиты, ему нужно стоять во дворе и держать контакт. А во дворе пусто, я вам говорю.

Мы миновали пост сестры. Девочка вскинулась было из-за стойки, увидела меня, увидела чужих в штатском за спиной и осеклась под моим коротким взмахом — сиди, не наше дело.

За первой же дверью кто-то ровно дышал под кислородом. За второй пикал монитор. В реанимации, мимо которой мы шли к угловому боксу, лежали мои тяжёлые, те самые, по которым час назад Зиновьева читала сводку. Полный корпус живых людей, отвоёванных, недолеченных, спящих после операций, и над всеми ними, по словам магистра, наливалась грозой неизвестная сила.

В ушах у меня нарастал гул, тонкий, на пределе слышимости, от которого хотелось потрясти головой и сглотнуть. Я списал бы его на трое суток без сна, если бы не видел, что Серебряный морщится точно так же и трёт висок костяшкой.

— Вы тоже слышите, — сказал я.

— Все слышим, — отозвался один из менталистов, молодой, белобрысый, с лицом отличника. — Уши закладывает. Как перед грозой.

Фырк сидел у меня на плече и для разнообразия молчал, вцепившись коготками в воротник, и это молчание пугало меня сильнее любого его трёпа. Пушистый засранец трепался даже на похоронах. Раз притих, значит, чуял что-то, чему не находил привычной ехидной подписи.

— Двуногий, — наконец проскрипел он мне в ухо, тихо, не на публику. — Мне это не нравится. Совсем. Тут не пахнет дракой. Тут пахнет тем, как кто-то очень большой набирает полную грудь воздуха перед тем, как заорать.

— Утешил.

— Я всегда утешаю. Это у меня дар такой.

На бегу меня нагнала и ужалила совсем другая мысль, не к месту, как они всегда и приходят. Ника. Она сейчас где-то в вечернем городе, у отца или в нашем доме, с Натальей под боком, в тех трёх часах ненастоящей человеческой жизни, которые я ей выторговал.

Если Серебряный прав и сеть бьёт по больнице, чтобы достать Анну, то где гарантия, что вторая рука Радулова не тянется в эту самую минуту к моей жене. Сделать с этим прямо сейчас я не мог ничего, а раздваиваться в кризисе — лучший способ угробить всех разом. Я загнал мысль о Нике поглубже и толкнул дверь реанимации.

И попал в полную тишину.

То есть не в тишину, в реанимации тишины не бывает. Мерно попискивал монитор, шипел увлажнённый кислород, гудел инфузомат, где-то капала вода в раковину. Но это была та самая рабочая, ровная, осмысленная тишина отделения, в котором всё под контролем, и она ударила меня сильнее, чем ударил бы крик.

Мы забежали в больницу и поднялись на этаж.

Бокс Анны был последним, угловым, за стеклянной перегородкой. Ррык лежал поперёк двери огромной рыжей горой, грива с искрами стекала на пол, и при моём появлении лев только приподнял башку. Айла дремала на карнизе серебристым комком сложенных перепонок. На мониторе у изголовья ровно бежала кривая.

Пульс шестьдесят два. Сатурация девяносто восемь. Давление сто на шестьдесят, чуть низковато, как и положено под дексдором. Грудная клетка поднималась и опадала сама, без аппарата, в том ровном ритме, который мы трое суток отвоёвывали у неё по миллилитру кислорода, по миллиграмму препарата.

Шаповалов сидел у кровати на табурете и заполнял карту. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял голову, увидел меня, увидел чужих менталистов за спиной, и брови у него поползли вверх.

— В чём дело? — он отложил ручку. — У нас всё стабильно. Полчаса как стабильно, цифры лучше некуда. Чего вы ломитесь, как на пожар?

Серебряный не ответил ему. Он встал посреди бокса, закрыл глаза, поднял лицо к потолку и застыл, и я понял, что он вслушивается в мир тем чувством, каким менталисты его читают. Кожа на его лице теряла остатки краски на глазах.

— Оно здесь, — проговорил он. — Прямо здесь. Я стою под ним.

— Под чем? — Шаповалов поднялся с табурета. — Игнатий, тут больной человек, а вы…

— Лукумон, — Ррык перебил его басом, от которого дрогнули ампулы в лотке. Лев поднялся, и в материальной форме он занял собой половину бокса, башка под потолок, лапы шире моего шага. Ноздри его раздувались. — Воздух на вкус как озон. Что-то давит сверху, давит ровно, без злобы. Я чую давление, но не чую врага. Откуда оно прёт, не пойму, и это мне очень не нравится.

Айла на карнизе развернула перепонки и тоже подняла мордочку к потолку.

Серебряный открыл глаза. Решение читалось у него на лице.

— Я не стану разбираться, откуда оно прёт, под открытым небом, — сказал он жёстко и обернулся к своим. — Протокол «Абсолютная Эгида». На бокс. Немедленно.

Менталисты переглянулись. Белобрысый запнулся.

— Магистр, это полная глухота, мы сами под куполом ничего не…

— Исполнять.

Они встали по углам бокса, лицом друг к другу, развели руки ладонями вперёд. Воздух между ними сгустился, налился мутной голубизной, и от стены к стене, выгибаясь под потолком, протянулся мерцающий купол. Он замкнулся над кроватью Анны с тихим, почти музыкальным звоном, отрезав нас впятером, считая больную, от остального мира.

В ту же секунду бокс тряхнуло.

Тряхнуло коротко и сильно, как от близкого взрыва. Зазвенели стёкла в перегородке, подпрыгнули и раскатились по полу ампулы из опрокинутого лотка, стойка с инфузоматами качнулась, и капельница над кроватью пошла гулять маятником. Я поймал её за штатив и удержал. Под подошвами ощутимо дрожал пол.

— Что за чёрт, — выдохнул Шаповалов, хватаясь за спинку кровати. — Землетрясение? В Муроме отродясь не трясло.

Тряхнуло снова, и на этот раз дрожь не унялась, она пошла ровным нарастающим гудом, от которого заныли зубы. Монитор сорвался со своего писка на тревожный вой.

Я скользнул по нему взглядом, на чистом рефлексе. Пульс семьдесят восемь. Восемьдесят два. Кривая ползла вверх.

— Мне нужны глаза снаружи! — крикнул Серебряный, перекрывая гуд. — Под куполом мои операторы оглохли, я их не слышу! Кто-нибудь, наверх, на крышу, посмотреть, что там творится!

— Я посмотрю, Лукумон!

Айла сорвалась с карниза серебристой искрой, метнулась к стене и просочилась сквозь бетон, как вода сквозь марлю, оставив за собой только тающий росчерк. Купол её пропустил, на своих он не реагировал.

Ррык переступил лапами, прижал уши и зарычал на потолок, низко, утробно, шерсть на загривке встала дыбом.

— Держится? — Серебряный шагнул к белобрысому. — Щит держится?

Менталист стоял с вытянутыми руками, и по лбу у него катился пот, крупный, заливал глаза.