Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Семён стоял и пытался переварить.

— Но… — он мотнул головой. — Зачем так сложно? Серебряный, это чужак, он влез в наш дом, начал нас вербовать. Мы могли бы просто выставить его за дверь! Всем составом! Я бы первый помог!

Тарасов засмеялся.

— Эх, Пончик. Наивный ты человек, и дай бог тебе подольше таким остаться. Выставить за дверь, это спустить пар. Приятно, громко и совершенно бесполезно. Серебряный, магистр Канцелярии, он за дверь выйдет и через час придумает новый заход, уже без предупреждения. А чтобы защитить шефа по-настоящему, надо знать, что эта контора затевает. Заранее. А для этого нужен свой глаз там, у них за пазухой. — Он кивнул на Грача. — Вот этот глаз.

Семён помолчал, переваривая. Логика в этом была. И всё-таки одно не давало ему покоя.

— Ладно, допустим, — сказал он наконец. — Но Серебряный, он менталист. Магистр-менталист, не последний человек в Канцелярии. Вы что, думаете, он нас прямо сейчас не слушает? Не читает? Он же выйдет, сядет в машину и просто вытащит из головы Грача всё, что тот на самом деле думает. Вы так просто его не переиграете, не те весовые категории.

— Не слушает, — сказала Лена.

Она произнесла это спокойно, как говорила всегда, и Семён обернулся. Лена стояла у двери, той, главной, что вела в коридор и держала ладонь у косяка, не касаясь. По её пальцам пробегало то самое мягкое зеленоватое свечение, которое Семён привык видеть у операционного стола.

— Я поставила блок на дверь, как только мы вошли, — сказала она. — Биомагический. Магистр может быть сколько угодно сильным менталистом, но через эту стену он не пройдёт, не подняв шума. А если попробует продавить, у всех в этой комнате разом пойдёт кровь из носа, у него самого в первую очередь. Мы заметим. Так что говорите свободно. Сюда он не заглядывает.

Семён смотрел на неё, на тонкую руку у дверного косяка, на спокойное лицо, и в груди у него поднималось что-то тёплое.

— А ещё, — добавила Зиновьева, и в голосе её прозвучала несвойственная ей нотка гордости, — наш главный козырь стоит вот тут, у двери, и скромно молчит. Сил у девочки, как у атомного ледокола. Канцелярия привыкла, что биокинез, это так, ассистенция у стола, тремор снять да рану придержать. Они её недооценивают. Все недооценивают. И это, господа, лучшее, что у нас есть.

— Это и правда лучший расклад, — кивнул Грач, снова берясь за карандаш. — Я сижу у Серебряного за пазухой, фильтрую то, что идёт от Канцелярии, и сливаю Илье всё важное, очищенное от их дезинформации. Магистр думает, что завербовал нашего лучшего диагноста. А получил канал, по которому к нему потечёт ровно то, что мы захотим ему скормить, — он усмехнулся, и в этой усмешке проступил прежний, колючий Грач. — Я, между прочим, рискую тут больше всех. Если он раскусит игру, по голове меня не погладят. Так что цените.

Семён обвёл их всех взглядом, высокомерного Грача, который только что сознательно полез в самую пасть, циничного Тарасова, прячущего за солдатскими шутками верность, которую не купишь, строгую Зиновьеву, гордящуюся своей командой, тихую Лену, державшую невидимую стену между ними и одним из самых опасных людей Империи. И его обида, бурлившая час назад, вдруг растаяла без следа, а на её месте разлилось другое, что-то теплое, заполнившее всю грудь.

Никто не предал. Никто и не думал предавать. Пока он стоял в коридоре, трясясь от ярости и считая себя единственным верным, эти люди уже выстроили тихую, умную оборону вокруг Ильи, без громких слов и красивых жестов. Они не митинговали. Они работали.

Семён вдруг с обжигающей ясностью понял, как сильно он за это время прикипел к ним ко всем. Эти люди стали ему теми, за кого идут в огонь не раздумывая, потому что знают, что за тебя пойдут так же.

«Стая», — подумал Семён, и слово это показалось ему правильным. Где каждый прикрывает каждого, и где чужак, сунувшийся к вожаку, нарвётся на всех сразу, даже если в моменте кажется, что стая разбежалась.

— Простите, — сказал он хрипло. — Я там, наговорил про вас… ну, в мыслях. Думал, вы его слушаете и молчите. Думал, я один тут… с принципами. А вы всё это время держали оборону, пока я геройствовал у автомата с газировкой.

— А мы молчали и слушали, как ты отдуваешься за всех, — закончил Тарасов и подмигнул. — И, между нами, отдулся ты знатно. «Засуньте в карман», это войдёт в историю Центра. Будем внукам рассказывать. Так что не кисни, Семён. Каждый сегодня сыграл свою партию. Грач, крота, Ленка, стену, ты, праведный гнев молодёжи. Без твоего гнева, кстати, спектакль бы не получился. Магистр должен был поверить, что мы перегрызлись, вот он и поверил, глядя на тебя.

— Садись, Пончик, — сказал Грач уже мягче. — Выдыхай и садись. У нас работы по горло, а шеф вот-вот вернётся от матери. Надо успеть свести всё, что мы вытянули из магистра, в одну сводку. Ты тоже пригодишься, ты на него вблизи смотрел, мог что заметить.

Семён сел. За общий стол, к своей стае.

* * *

Кабинет Шаповалова я помнил ещё интерном, те же книжные полки до потолка, тот же массивный стол, та же лампа под зелёным абажуром, дававшая свет, в котором тянет отложить скальпель и просто думать.

За этим столом меня когда-то распекали за самовольство, редко и скупо хвалили, учили ремеслу не по учебнику. Теперь я сидел напротив наставника как равный, и между нами на столе стояла бутылка коньяка, которой он ещё не коснулся.

Анну мы оставили в боксе под капельницей и под надзором ночной смены, она спала ровным медикаментозным сном, монитор держал стабильные цифры, и впервые за трое суток я уходил от её постели без камня на сердце.

Ррык лежал поперёк двери, Айла дремала на карнизе. Лучшей охраны не придумаешь. Я позволил себе выдохнуть и пойти за ответами, которые Шаповалов обещал мне ещё днём.

Шаповалов снял очки, потёр переносицу двумя пальцами, этот жест у него означал, что он собирается сказать трудное.

— С чего начать-то, — проговорил он. — Ладно. По порядку. Анна твоя, она местная, Илья. Муромская. Родилась и выросла здесь, в этом самом городе, в трёх остановках от больницы, в которой ты её сейчас откачиваешь.

Я молчал, не перебивая. Я давно научился, когда человек наконец решился говорить о том, что сорок лет держал в себе, любой вопрос может спугнуть.

— Мы росли в соседних дворах, — продолжал Шаповалов, глядя не на