Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Коровин откусил угол шоколадки, не торопясь прожевал, и в усах его пряталась усмешка.

— Остынь, парень, — сказал он добродушно. — Допивай свою шипучку и остынь. Никто там не плетёт заговоров против твоего Разумовского. Вот совсем никто.

Семён и Лена переглянулись, сбитые с толку.

— Как это — никто? — Семён аж задохнулся. — Захар Петрович, мы там оба сидели! Своими ушами слышали! Магистр прямым текстом предлагал нас купить, а Грач сказал, что мы идём не туда!

— Не темните, Захар Петрович, — поддержала Лена, нахмурившись. — Что вы такое знаете, чего не знаем мы?

Коровин дожевал, аккуратно свернул обёртку, сунул в карман. Загадочно усмехнулся и кивнул в дальний конец коридора, где сворачивал боковой проход к ординаторской.

Семён переглянулся с Леной. У неё на лице было то же, что он чувствовал сам, полная растерянность. Мгновение назад мир был ясным и злым, вот предатель Грач, вот паук Серебряный, вот они двое, единственные верные. А теперь старый фельдшер стоял перед ними, жевал шоколадку и спокойно разваливал эту ясность одной фразой.

— Захар Петрович, — Семён попытался зайти ещё раз, медленнее. — Объясните по-человечески. Если никто не плетёт заговор, то что это было? Грач сел рядом с магистром. Грач сказал «не туда». Я что, оглох?

— Не оглох. — Коровин уже двинулся по коридору, и говорил, не оборачиваясь, через плечо. — Всё ты правильно слышал, парень. Слышал, да не понял. А это, знаешь, разные вещи. Можно всю клинику наизусть выслушать и диагноз прозевать, тебя ли учить.

Лена нагнала фельдшера, Семён за ней, на ходу комкая в кулаке пустую банку. В груди у него ярость мешалась теперь с чем-то ещё, с тем неуютным предчувствием, что он, кажется, и вправду чего-то не разглядел, что картинка, была сложена не им и не для него.

— И куда мы идём? — спросил он в широкую спину Коровина.

— Увидишь. Тут недалеко.

Семён переглянулся с Леной ещё раз и двинулся следом. Злость в нём не прошла, но к ней примешалось теперь жгучее, почти болезненное любопытство, то самое, что гнало его за каждым непонятным симптомом, пока не доберёшься до сути. Коровин что-то знал. Что-то, переворачивавшее всю сегодняшнюю историю с ног на голову, и старый хитрец нёс это знание в себе с тем же каменным лицом, с каким сидел весь сбор. Семён готов был поклясться, что и это каменное спокойствие за столом было не безразличием. Чем тогда?

Коровин свернул в боковой проход и, не оглядываясь, зашагал к неприметной двери в самом конце.

* * *

Взгляд был мутным, плавающим, зрачки гуляли несфокусированно, не цепляясь ни за что. Они проехали по потолку, по стойке с аппаратами, по лицу Ники и остановились на мне. На мгновение, на одно только мгновение, в этих глазах мелькнуло что-то осмысленное, что-то, что увидело меня и узнало во мне человека, и я перестал дышать.

Не знаю, что она увидела в этот миг. Сына, которого помнило её тело? Чужого мужчину, склонившегося над ней? Или просто первое лицо после долгого сна? Я никогда этого не узнаю и никогда не спрошу.

Но это мгновение, чем бы оно не было, стоило всего, что я поставил на кон за последний час. Гепарина, тридцати миллиметров давления и собственной дрогнувшей над её шеей руки.

Она была жива. И была в сознании.

Осмысленность утекла из её глаз и вместо неё наползло что-то другое, пустое и стеклянное. Зрачки снова поплыли. Анна под маской захрипела, замычала без слов. Её руки, только что безвольные, задвигались опять, но иначе, не в судороге, а в слепом, паническом порыве. Она потянулась к лицу, цепляя кислородную маску, рванула катетер на шее, забилась, выгибаясь от любого прикосновения.

Постгипоксический делирий. Мозг, переживший кислородное голодание и вынырнувший в хаос боли, света и чужих рук, не понимал, где он и кто вокруг, и отвечал на мир единственным доступным способом.

Ужасом.

Я знал этот синдром, видел его у каждого второго, кого вытаскивали с долгой гипоксии, кора, обескровленная и оглушенная, она теряет на время высшие функции и обнажает то, что под ними, древний животный мозг, для которого всякий, кто склонился над тобой, есть хищник, а всякая трубка в теле, это рана.

Это пройдёт. Через часы или сутки, когда нейроны отдышатся, она вернётся. Но прямо сейчас передо мной билось существо, не узнающее ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, и помочь ему можно было одним, выключить этот ужас и дать мозгу досыпать в тишине.

— Анна, — Шаповалов подался к ней через кровать, перехватил её запястье, не давая выдрать катетер, и громко заговорил, с надломом в голосе, какого я у него никогда не слышал. — Анна! Слышишь меня? Успокойся, ты в больнице, ты в безопасности! Это я, это Игорь!

Анна повернула к нему стеклянные глаза.

И с неожиданной, нечеловеческой силой вырвала руку из его хватки. Издала низкий, животный звук, какой не издаёт человек в сознании и шарахнулась от Шаповалова всем телом, вжимаясь в противоположный край кровати, глядя на него, как на врага, на того, кого боятся до глубины костей.

Времени осмыслить эту реакцию у меня не было.

— Отойдите, Игорь Степанович.

Я взял его за плечо и твёрдо отвёл от кровати. Он оглушенный подался назад, я занял его место у изголовья.

— Вы перекрываете доступ к пациенту. У неё постгипоксический делирий, она не понимает ни слова и видит в вас угрозу. Любое лицо вплотную, для неё сейчас, это нападение. Отступите и не нависайте.

Я говорил, а руки уже работали. Мягко перехватил её запястья, чтобы не травмировать, но надёжно, прижал к матрасу, поймал взгляд, которого в ней не было.

— Ника. Дексмедетомидин, микроструйно, начальная доза. Не пропофол, нам не нужен глубокий наркоз, нам нужно снять возбуждение и дать мозгу досыпать естественно. Грузим мягко. Мозг должен восстанавливаться во сне, а не биться в панике.

— Ставлю дексдор, — Ника уже набирала препарат и подключала шприцевой насос к линии. — Скорость по весу. Пошёл.

Несколько секунд ничего. Потом возбуждение начало отпускать. Метания Анны замедлились, тело стало тяжелеть и расслабляться. Стеклянный взгляд подёрнулся, веки опустились до половины и закрылись совсем. Хриплое дыхание под маской выровнялось, стало ровным. Она уходила в сон, не в кому, не под наркоз, а в обычный медикаментозный сон, из которого выходят отдохнувшими.

Дальше я работал не позволяя себе ни единой лишней мысли. Проверил зрачки. Равные, реагируют