Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— А чья это работа, Сёма? — она перевела взгляд с него на меня, и в глазах у неё стоял открытый, честный страх, без всякой попытки его спрятать. — Если там, за стеклом, человек, которого ещё можно спасти, и спасти его могу одна только я, то это и есть моя работа. Я не отойду в сторонку и не стану потом всю жизнь себе это припоминать. Я буду действовать.

В предбокснике стало тихо. Тарасов, который полгода Лену задирал, то втихую оберегал, отвёл глаза. Зиновьева подошла и крепко взяла её за плечо.

— Лена. Что бы там ни случилось, мы рядом. Все мы. Слышишь меня?

Лена кивнула. Ей было страшно по-настоящему, я видел это по сжатым кулакам, которыми она держала собственные пальцы, чтобы те не дрожали. Она перевела дыхание и шагнула вперёд, к Серебряному, переступив через этот страх.

— Что нужно делать?

— В этом боксе сейчас сила, — Серебряный заговорил с ней, негромко и деловито. — Большая и дикая, ничем не обузданная. Она оседлала разум хозяйки и через него правит телом. А должно быть наоборот, разум сверху, сила под ним, на привязи. Моя задача, продавить её обратно вглубь и вернуть управление хозяйке. Менталист здесь я, всю работу делаю я сам, своей головой. От вас нужно одно. Усиление. Вы антенна, через которую я дотянусь туда, куда своей мощью не достаю. Канал.

— Канал, — повторила Лена тихо.

— Канал может перегореть, — сказал он ровно, не смягчая ни слова. — Если вы потеряете сознание и связь оборвётся на середине, отдачей ударит по нам обоим. По вам сильнее, чем по мне. Врать, что это безопасно, я не стану, вы не девочка.

— Я поняла.

Серебряный повернулся к нам с Шаповаловым.

— А вы двое стоите со шприцами наготове, у самой кровати. В ту секунду, когда я продавлю силу вниз и дам команду, вы возвращаете ей сознание. Не раньше и не позже. Промедлите, она перехватит управление назад, и второго захода у нас не выйдет. На второй не хватит ни моих сил, ни вот её.

— Ты понимаешь, кого мы будим? — Шаповалов смотрел на меня, и голос у него сел. — Человека на третьи сутки после операции на стволе мозга. Без седации, на голом адреналине, неизвестно с чем в голове. Это нам даст отёк, гипертонический криз, остановку сердца, выбирай любое из трёх. Мы её таким пробуждением запросто уложим в могилу.

— Либо так, либо я топлю её в барбитуратах до Рождества и молюсь, чтобы дозы хватило, — отрезал Серебряный. — Риск везде, куда ни ступи. Выбирайте, который вам милее.

Я посмотрел на купол, за которым плавился воздух. На Лену, держащую себя за собственные пальцы. На Шаповалова, который знал эту женщину и боялся за неё, как за родную. И сделал тот выбор, который делал уже сотню раз за свою жизнь, в пользу того, что оставляет человеку шанс открыть глаза.

— Будим, — сказал я.

Лена поймала мой взгляд и через силу, улыбнулась, мол, всё будет хорошо. Я кивнул ей в ответ, большего между нами не понадобилось.

Дальше всё встало на места быстро, без лишних слов.

Шаповалов сунул мне в руку шприц с атропином, второй взял себе. Мониторы молчали, и пульс я собирался ловить пальцами на сонной, по-старинке, на глаз и на ощупь. Балков с двумя менталистами встал у входа, на подстраховке, готовый по слову Серебряного снять купол и тут же поставить заново. Семён увёл Зиновьеву и Тарасова на шаг назад, к стене, и я был этому рад, лишним телам в этой комнате делать было нечего.

Серебряный встал у самого купола, лицом к кровати. Лену поставил рядом, чуть позади себя, взял за руку, переплёл пальцы, крепко, как держат то, что боятся упустить. Свободной ладонью он показал Балкову, давай.

Купол сняли.

И комнату повело.

Пол ушёл из-под ног, стёкла в перегородке завизжали, с потолка посыпалась крошка побелки. Я успел упереться плечом в стену и устоял. Хихиканье вернулось в череп с удвоенной силой, и в нём прорезалась злость.

«Не лезьте», — голос больше не ленился. «Я предупреждала вас по-доброму. Один раз».

Серебряный пошёл вперёд. Телом он стоял на месте, упёршись ногами в ходящий ходуном пол, а шёл туда, внутрь, куда мне за ним было не ступить. Я видел только, как каменеет его лицо и как по виску ползёт капля пота. Лена закрыла глаза. Пальцы их сцепленных рук побелели.

— Холодно, — проговорила Лена, не открывая глаз, чуть отстранённым голосом. — Очень холодно там, где она. Мы идём напролом. Она сильная, страшно сильная, держит весь периметр разом… Гоним её внутрь. Теснее. Гоним.

Голос в голове закричал. Слов в этом крике не было, одна голая ярость, и от неё у Шаповалова потекла кровь из носа, а Зиновьева у стены охнула и схватилась за виски. Я стоял у кровати, в полушаге от Анны, сквозь которую всё это било, держал шприц наготове и ждал команды. Это ожидание оказалось худшей работой, какая мне выпадала за всю жизнь, стоять столбом и ждать, пока другие воюют за твою мать, а ты не можешь ничего, кроме как не выронить иглу.

Бокс тряхнуло так, что с потолка сорвало плафон, и он разлетелся вдребезги у самых моих ног. Где-то за стенкой, в общем зале реанимации, надрывно запищал монитор соседнего больного, за ним другой. Тряска шла волнами по всему отделению, и я знал, что в палатах сейчас просыпаются, скатываются с коек тяжёлые люди, которым нельзя вставать и волноваться.

— Она вырывается! — Лена качнулась, и Серебряный перехватил её руку крепче. — Сильнее давит, не пускает нас глубже… держит верх… Я её теряю!

— Не теряешь, — Серебряный говорил сквозь зубы, не открывая глаз. — Дыши. Веди меня дальше. Ещё немного.

Лена повела его дальше. Лицо её заострилось, осунулось за одну минуту.

— Глубже… она огрызается и хочет нас стряхнуть… держим… — выговаривала Лена через силу, рывками. — Ой, как держит. Цепляется за всё, до чего дотянется, за любой страх и любую боль. Грязно дерётся.

За стенкой кто-то закричал, проснувшийся, испуганный тряской, звоном стекла и чужими голосами в ночи. Затопали шаги дежурной смены по коридору. Мир за стенами этого бокса жил своей перепуганной жизнью, а мы вчетвером тонули в том, чего тот мир не видел и понять бы не смог.

— Лену надо вытаскивать! — Семён рванулся было от стены, но Тарасов поймал его за плечо и удержал. — Глеб, пусти! У неё кровь сейчас пойдёт!

— Стой, — глухо сказал Тарасов. — Оборвёшь связь, убьёшь обоих. Она