Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Лена держалась. Колени подломились на миг, она было осела, но Серебряный вздёрнул её за руку, она выпрямилась, бледная как полотно, с двумя дорожками крови от ноздрей до подбородка.

— Я в порядке, — выдохнула она, и было слышно, что это неправда. — Идём дальше. Я с вами. Веду.

«Упрямые», — прошелестело в черепе, уже без смеха, с одной холодной злобой. «Все вы тут упрямые. Ну так слушай, сынок. Загоните меня в угол, я уйду. А тело твоей матери останется лежать пустым, как сброшенная кожа. Подумай хорошенько, чего ты добьёшься».

Я знал эту песню. Загнанный зверь всегда грозится спалить нору, лишь бы выторговать себе щель наружу. Я стиснул шприц и не сдвинулся.

— Не слушайте её, — выдохнула Лена, будто поймала разом и голос, и мою мысль. — Она боится. Впервые за всё время боится по-настоящему. Мы её дожимаем — Мы близко, — Лена сглотнула кровь, поморщилась. — Приготовьтесь. Уже скоро.

Я перехватил шприц поудобнее, нащупал большим пальцем поршень. Шаповалов встал с другой стороны кровати, зеркально мне, прижав салфетку к собственному носу и не сводя глаз с лица Анны.

Серебряный сделал ещё одно невидимое усилие, и я увидел, чего оно ему стоило. На его шее вздулись жилы, рубашка на спине промокла насквозь, между лопаток темнело пятно. Воздух перед кроватью качнулся и подался, плотный поток, что бил из тела, на миг прогнулся внутрь, и Серебряный с Леной, не сдвинувшись с места телами, ввалились куда-то глубже. Лена заговорила быстрее.

— Мы вошли. Прорываемся. Я её вижу, она вся как костёр на ветру, мы её обкладываем, теснее, теснее… — она запнулась. — Ого.

Тихое, изумлённое слово вырвалось у неё само, и от него все в комнате замерли.

Лена молчала. Лицо её под закрытыми веками застыло.

— Что там? — я подался к ней через кровать. — Лена, говори. Что ты видишь? Говори, не молчи!

— Этот голос… — она выговаривала медленно, словно не доверяла собственным словам. — Эта сила наверху, которая нас держит, — это не Искра Анны. Совсем не она. Это что-то другое, чужое. А Искра Анны… она глубже. Гораздо глубже, под всем этим, на самом дне, — голос у Лены сорвался на изумлённый шёпот. — Вот она. Я её вижу. Вот она!

Серебряный, не открывая глаз, молчал. Он только сделал ещё один шаг вперёд, туда, вглубь, и его лицо перекосило от натуги.

— Я не понимаю, — Шаповалов переводил взгляд с Лены на меня. — Что значит не её? Чья тогда?

Я не ответил, потому что не понимал сам. Я смотрел на спокойное, спящее лицо матери, под которым шла невидимая война на два фронта, и впервые за всю эту ночь не имел даже догадки, с чем мы воюем.

— Она сражается, — выдохнула Лена. — Искра Анны. Она поднимается со дна и пытается погасить ту, верхнюю, которая нас всех держит и водит за нос. Анна на нас не нападала, понимаете? Она всё это время билась сама, против того, что в ней засело, а мы приняли удары на свой счёт. И сейчас она рвётся наружу изо всех сил. Только верхнее сильное, оно не пускает, давит её обратно вниз…

Лена задохнулась, мотнула головой, и капля крови сорвалась с её подбородка на линолеум.

— Серебряный давит сверху, Анна снизу, мы зажали ту, среднюю, с двух сторон, — частила она. — Зажали! Ещё немного, ещё чуть-чуть, она истончается…

— Стой, — прохрипел Серебряный сквозь стиснутые зубы, и это были первые его слова за всю битву. — На месте. Стой!

Он издал короткий хриплый звук, последнее усилие. Пол под нами загудел в последний раз, на самой высокой, нестерпимой ноте, и стёкла в перегородке лопнули окончательно, осыпавшись на линолеум.

— Сейчас! — закричала Лена. — Илья, сейчас!

Я не думал. Рука сделала всё сама, как делала тысячу раз. Я поймал пальцами порт катетера на предплечье Анны и вогнал поршень до упора, отправляя атропин в вену.

И всё стихло.

Разом, будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Ушёл гул, ушло давление, ушло хихиканье из черепа. Воздух над кроватью улёгся и снова стал просто воздухом. Серебряный пошатнулся и едва успел подхватить оседающую на пол Лену. Зиновьева с Семёном кинулись к ней, подхватили, опустили на пол бережно, и Зиновьева тут же зажала ей нос платком. Лена дышала, и это было сейчас главное. В наступившей тишине я слышал только стук собственного сердца да тихий, обыкновенный, человеческий вздох с кровати.

Анна пошевелилась. Веки её дрогнули и поднялись. И мать посмотрела прямо на меня. Посмотрела и не сказала ни слова.

Я оказался у кровати в один шаг. Лекарь во мне отодвинул сына в сторону, потому что сын сейчас был бесполезен, а лекарь мог хоть что-то делать руками.

Зрачки. Я посветил ей фонариком в оба глаза, они сузились одинаково. Реакция на свет есть. Я повёл пальцем перед её лицом, вправо и влево и взгляд пошёл за пальцем, плавно, без рывков.

Следит. Взял её ладонь, попросил сжать, и пальцы слабо, но послушно обхватили мои, с обеих сторон одинаково. Надавил на ногтевое ложе, отдёрнула руку. Чувствительность в порядке.

Пульс я нашёл на запястье. Шестьдесят шесть, ровный, наполненный, атропин своё отработал. Дыхание спокойное, грудная клетка ходит свободно. Кожа тёплая, в меру влажная. По всему, что я мог пощупать и разглядеть без приборов, передо мной лежал живой человек с работающим мозгом.

И этот человек молчал. Смотрел на меня в упор и в глазах не было ни узнавания, ни испуга. Чистый, пустой взгляд новорождённого, который ещё не научился собирать мир в единую картинку.

— Не жди от неё сейчас разговоров, — Шаповалов подошёл и тяжело оперся о спинку кровати, сам едва держась на ногах. — Кора только-только включилась после трёх суток наркоза и после вот этого всего. Сознание есть, а соображение разом не вернётся. Это часы, дни, иногда недели. Она как аппарат, который загрузился, но ни одной программы ещё не открыл. Дай ей время, не дёргай.

Серебряный сидел на полу там, где осел, привалившись спиной к разбитой стойке. Лицо у него было пепельное, под глазами набрякли мешки, которых час назад не водилось, и подниматься он не пытался. Балков присел рядом на корточки, тихо о чём-то спросил, и магистр едва заметно качнул головой.

— Уведите его, — сказал я. — Ему лежать надо, а не геройствовать. И воды дайте.

Балков с одним из менталистов подняли Серебряного под руки. Он не сопротивлялся, и это пугало меня сильнее всего, что я о нём знал, — Серебряный, который позволяет себя вести под локотки. У