Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— Она ищет мальчишку, Илья, — проговорил он тихо. — А видит перед собой своего мужа.

Я промолчал.

Шаповалов отлепился от стены, подошёл и встал в ногах кровати, там, куда не доставал её мутный взгляд. Долго смотрел на неё молча.

— Я ведь её девчонкой помню, — сказал он наконец, тихо, будто себе одному. — Тоненькая, смешливая, коса до пояса, полгорода за ней бегало, а она над всеми только посмеивалась, — он сглотнул. — Уберечь бы её тогда. От всего, что потом было. Я ведь рядом крутился, портфель ей до школы таскал, в рот заглядывал. А не уберёг. Прозевал, как её затянуло в эту тьму, и пальцем не шевельнул. Столько лет прошло, а себе до сих пор не прощу.

Он не договорил, махнул рукой и умолк.

А я смотрел на него и понимал то, чего он вслух не сказал и, наверное, уже не скажет никогда. Этот жёсткий, немолодой человек полвека назад любил мою мать — любил тихо, безнадёжно, и пронёс это сквозь всю жизнь, до седины. Вот откуда его упрямое «это не она» там, в коридоре, его серое лицо, его руки, что впервые на моей памяти подрагивали. Я понял всё это разом, целиком, и промолчал. Такое вслух не трогают.

— После поговорим, — сказал я. На этот разговор у меня сейчас не было ни сил, ни свободного места внутри.

Отойдя от кровати я наконец поймал то, что должно было броситься мне в глаза много раньше.

Я ведь только что наклонялся к ней вплотную. Держал за руку. Дышал ей в лицо. Напугал до паники, до пульса под сотню. И всё это время воздух над ней не плавился. Не дрожал маревом, не густел.

Купол Серебряного давно сняли, изоляции не осталось, защите ничто не мешало развернуться во всю ширь, а её не было. Та сила, что швыряла взрослых, тяжёлых мужиков об стены, молчала всё то время, пока я тискал её хозяйку и доводил до слёз ужаса.

Шаг к кровати я сделал медленно. Протянул руку. Положил ладонь ей на плечо.

Ничего. Тёплое плечо под тонкой казённой рубашкой, ровное дыхание под моими пальцами. Никакого отброса и гула в черепе.

Тогда я обернулся к своим, ко льву, разлёгшемуся у двери, к летяге на карнизе, к бурундуку на тумбочке.

— Почему она не ударила сейчас? — спросил я их тихо. — Я лез к ней руками, дышал в лицо, напугал до полусмерти и ничего, тишина. А Серебряного, магистра, с порога впечатало в стену, — я перевёл дыхание и задал второй вопрос, тот, что мучил сильнее. — И ещё. Вы трое. Тысячелетние духи. Такие древние и всесильные. Вы стояли и смотрели, как Серебряный с Леной рвут себе жилы, как у Лены идёт кровь. Почему не помогли? Почему не ударили с ними заодно по этой защите?

Фырк опустил голову, и хвост его обвис.

— Мы не могли, двуногий, — сказал он, и в голосе не было ни тени привычной ехидцы. — Не оттого, что струсили или не хотели. Просто не могли. Руки связаны.

Ррык поднял огромную башку, и его глаза в полутьме разгромленного бокса горели ровным, тяжёлым золотом.

— Кровь Лукумонов, — пророкотал он, и от низкого баса дрогнули пузырьки в неработающей капельнице. — То, что встало в ней на дыбы, это первородная защита. Она вшита в самую суть её Искры, в основу основ, она древнее любого вашего менталиста и старше всех ваших Канцелярий, вместе взятых. А мы, духи, связаны Пактом. Древним, тем, что старше нас самих. Нам заказано поднимать силу на защиту, которая пахнет кровью наших Хозяев. Для меня ударить по этому щиту, всё равно что подрубить столб, на котором держится небесный свод. Я скорее лягу тут и сдохну у твоих ног, Лукумон, чем трону его хоть когтем.

Айла на карнизе развернула серебристые перепонки и сложила их обратно.

— Эта сила жила в ней всегда, с самого её рождения, — сказала она своим тонким, чистым голосом. — Только десять лет её держали стиснутой в кулаке. Разум Радулова давил сверху, кристалл в стволе запирал изнутри. Двойной гнёт. Оттого в Эфесе, когда ты резал её на холодном столе в подвале, она и молчала, не шелохнулась. Защита спала, придавленная, и ты, Лукумон, принял эту тишину за слабость. А три дня назад твои руки вынули кристалл и усыпили её кору. Сняли зажим. И защита распрямилась, как стальная пружина, которую десять лет держали сжатой до отказа. Теперь она на воле. Слепая, оглохшая, бьёт во всё, что шевелится поблизости. Но одно она признала сразу, с первого касания, без всякой ошибки. Твою кровь. Своего она не тронет.

Эту картину я складывал стоя, не шевелясь, кусок к куску. Слепая защита её рода, оглушительно сильная, не видела во мне врага по одной простой причине, я был её кровью, её продолжением.

Вот почему мне дозволено было трогать мать там, где Серебряный не смел и шагу ступить. Вот почему она шарахалась от моего лица, а из неё в меня не било при этом ни единой искры. Тело признавало во мне сына даже тогда, когда разум принимал меня за палача. Не сразу, но признало. Кровь оказалась честнее памяти.

— Что они тебе говорят? — тихо спросил от стены Шаповалов. Духов он не слышал, видел только, как я разговариваю с пустым, на его взгляд, боксом, и давно отучился лезть с расспросами.

— Говорят, что эта защита у неё родовая, по крови, — ответил я. — Слепая и старше всего, что мы с вами знаем. Менталиста она бьёт насмерть, а меня не трогает, потому что я ей сын. Оттого я и смог к ней подойти, а Серебряный не мог.

Шаповалов переваривая долго молчал.

— То есть из всех людей на свете, — сказал он наконец, — подойти к ней без риска для жизни можешь ты один. Сын, которого она в упор боится. Весёлая арифметика.

И в этой стройной, выверенной картине я разглядел тупик, из которого не было ни одного медицинского выхода.

Чтобы вернуть мать по-настоящему, с памятью, с речью, с ней самой внутри, кору нужно разбудить. Поднять сознание до самого верха. Но сознание, это ведь не одна только память. Это ещё и воля. И страх.

Стоит ей очнуться в полную силу, осознать, где она и сколько лет её держали на привязи, увидеть, наконец, ясно моё лицо, она запаникует, неизбежно, насмерть. А паника на её сердце, на её сосудах, на свежих швах ствола означает гипертонический криз и инсульт. Я разбужу её и