Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Отвечать ему я не стал. Я смотрел на мать и думал, что вытащил из небытия не целого человека, а вот это лоскутное ветхое одеяло и теперь мне предстоит понять, можно ли его заштопать. И хватит ли на это жизни, её и моей.

За спиной скрипнула дверь. Шаповалов, постаревший за одну ночь на десяток лет, но на ногах и в сознании.

— Пациента уложили, — сказал он негромко. — Давление низковато, девяносто на шестьдесят, но не падает. Славик при нем неотлучно, — взгляд его упал на приоткрытые глаза Анны, на слабо шевелящиеся поверх одеяла пальцы. — Очнулась?

— Частично, — ответил я. — Слышит. Выполняет простые команды. С огромной задержкой, но выполняет осмысленно. Кора понемногу, рывками включается.

Он постоял, глядя на неё, лицо у него было такое, какого я у этого жёсткого человека не видел никогда.

— Включается, — повторил он. — А дальше что, Илья? Ты не хуже меня знаешь, что дальше. Десять лет кора, считай, не работала. Атрофия, связи с нуля. Если она и вернётся, то на это уйдут года, по слову в неделю, по движению в месяц. И это ещё в лучшем случае, если ствол выдержит. Я не пугаю. Я называю вещи.

— Всё это я знаю, Игорь Степанович. Реабилитация после долгой комы, это не недели, это годы без всяких гарантий. Но она ответила мне осмысленно. Три дня назад я не дал бы за это и гроша. Значит, есть с чем работать.

— Есть, — согласился он, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на надежду.

А дальше я сделал то, чего не сделал бы ни с одним другим пациентом на свете.

Холодный расчёт, который двадцать лет водил мои руки над чужими телами, на мгновение отступил. Сказалась усталость трёх бессонных суток, сказалось это её «да», расколовшее во мне что-то, что я держал запертым. Вперёд вышел сын. Я наклонился ниже, к самому её лицу, попадая прямо в фокус её зрения, и сказал то, чего лекарь во мне говорить не имел никакого права:

— Мама?

И мать переменилась в лице.

Глаза, которые только что покорно ходили за моим пальцем, заметались по сторонам. Только смотрели они уже не на меня. Они зашарили ниже, у самого края кровати, на той высоте, где стоял бы ребёнок. Маленький, лет четырёх, от силы пяти.

Её зрачки обшаривали пустоту возле моего локтя, искали там кого-то и не находили, метались всё лихорадочнее, и в этом слепом поиске стояла такая тоска, что у меня перехватило горло и стало нечем дышать.

Ее сухие губы беззвучно зашевелились, складывая обрывок слова.

«Илюшка, — прочитал я по этим губам. — Маленький мой».

Мать искала мальчика. Четырёхлетнего сына, которого забрали у неё в тот самый год, когда вся эта тьма началась. Для неё не прошло множества лет, для неё их попросту не было. Она очнулась там же, где провалилась, и где-то рядом, у кровати, по её разумению, должен был стоять малыш, ростом ей по локоть, в коротких штанишках, и тянуть к ней руки.

Интересно было другое. Что было в тот период после того как она оставила меня и до того момента, когда Радулов погрузил ее в это состояние.

Я склонялся над её беспамятным телом без счёта раз, тянул её назад по миллиметру и уже начал привыкать думать о ней как о матери — своей, в той единственной жизни, что у меня теперь есть.

Вот только звала она не меня. Тот, кого она искала глазами у пустого края кровати, жил в этом теле, когда меня в этом мире ещё и в помине не было, — четырёхлетний мальчик, которого у неё отняли.

Вернуть ей этого мальчика я не мог. Между ним и ней легла пропасть провалившихся в никуда лет, а над её кроватью стоял теперь чужой, выросший человек с его лицом, и от этого лица ей хотелось, возможно, кричать.

А потом взгляд её пополз вверх. По одеялу, по моему рукаву, моей руке, к лицу. И упёрся во взрослого мужчину со светлыми глазами.

Я увидел, как в её разбитый, наскоро сшитый мозг сложил из моих черт картинку и узнал её. Светлые глаза, высокий лоб, линия скул — всё то, что досталось этому лицу от Григория Радулова и что я каждое утро встречаю в зеркале над раковиной как чужое наследство. Её сломанный разум надел на меня лицо отца. Лицо человека, который десять лет держал её на столе и по капле выкачивал из неё душу. Мать смотрела на сына — и видела перед собой своего палача.

В её глазах не осталось и следа от пустоты. В них полыхнул конкретный страх, у которого есть имя и есть лицо. Моё лицо.

Рука, которую я держал, выдернулась из моей ладони с неожиданной силой и прижалась к груди, закрываясь. Анна вжалась затылком в подушку, отодвигаясь от меня настолько, насколько позволяло обессиленное, едва живое тело.

Монитор, который Шаповалов подкатил и подключил к ней, пока я возился с осмотром, мгновенно отозвался тревожным писком. Зелёная цифра пульса поползла вверх, шестьдесят шесть, семьдесят четыре, восемьдесят пять, девяносто восемь.

Двойную угрозу я просчитал за долю мгновения, потому что на размышления времени не было вовсе. Угроза первая, душевная, я сам, моё лицо, мой голос, это для неё спусковой крючок, кнопка ужаса.

Вторая, телесная и куда более срочная, тахикардия после операции на стволе мозга рвёт едва затянувшиеся швы, гонит давление вверх, а то и раскачивает ту самую слепую силу, что час назад уже разнесла полбокса.

Я резко убрал свое лицо, выпрямился и ушёл вбок и вверх, прочь из её поля зрения. И заговорил, тем гипнотическим лекарьским тоном, в котором не остаётся ни сына, ни мужчины, ни вообще отдельного живого человека. Одна спокойная, ровная стена голоса.

— Тише. Вы в палате. Вы в безопасности. Никто вас здесь не тронет. Тише. Всё хорошо.

Зелёная цифра дрогнула и поползла обратно, девяносто, восемьдесят, семьдесят два. Дыхание под моё ровное бормотание выравнивалось и успокаивалось. Страх медленно уходил из её глаз, а вместе с ним уходила и она сама. Взгляд снова мутнел, отпускал моё лицо, уплывал к потолку, в безопасную пустоту.

Через минуту передо мной опять лежал лоскутный человек и смотрел в никуда. Контакт оборвался, я сам его оборвал, потому что иначе он убил бы её.

Шаповалов стоял у стены и смотрел на всё это, не двигаясь и кажется, не дыша. Я услышал, как