Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— Анна, — сказал я в пустоту, не зная толком, к кому обращаюсь. — Анна, вы меня слышите? Вы в больнице, в Муроме. Вам ничего не угрожает, мы вас лечим.

«Анна», — повторил голос и снова засмеялся. «А ты упрямый, сынок. У тебя её глаза, такие же упрямые. Жаль будет, если придётся их прикрыть. Но я прикрою, если станешь мешать».

У меня по спине прошёл холод. Эта тварь смотрела на меня глазами моей матери, звала меня сыном, и в голосе не было ни единой капли того тепла, с каким меня могла бы она звать.

Фырк на моём плече вжался в воротник так, что коготки прошли сквозь ткань. Впервые на моей памяти у него не нашлось ни одной шутки. Он зашептал мне в самое ухо, торопливо и испуганно:

— Двуногий, это не она. Слышишь? Я тут три дня у её изголовья сижу, я её запах наизусть выучил. Так вот сверху пахнет чужим. А она сама где-то под низом, тихо-тихо. Это поверху чужак расселся.

Я не успел переспросить. Ррык стоял над кроватью с опущенной башкой, шерсть дыбом, и молчал, и этот молчащий лев напугал меня сильнее любого рыка. Айла прилипла к карнизу серебристым комком и не шевелилась.

— Назад, — Серебряный мотнул головой в сторону двери. — Здесь мы её только злим. Балков!

В дверях возник Балков. Старший его опергруппы. За плечом у Балкова маячили ещё двое менталистов помоложе.

— Купол на бокс, — бросил Серебряный. — Глухой, наружный. Держать, пока не сниму команду.

Балков молча повёл рукой. Его люди встали по сторонам двери и проём затянуло знакомой мутной голубизной, теперь снаружи, отрезая кровать с тем, что на ней лежало, от коридора. Хихиканье в голове сразу сделалось глуше, будто кто-то прикрыл дверь в комнату, где работает радио.

Мы отступили в предбоксник. Шаповалов привалился к стене, он был серый и тяжело дышал.

— Это не она, — сказал он. И повторил упрямо, для себя: — Илья, это не она. Я Аню знаю. Тихая была, добрая, мухи не обидит. Так говорить, как сейчас, она не умела никогда. Это чужие слова и голос чужой.

— Я знаю, — сказал я. — Похоже на отходняк. Десять лет под глушилкой, операция, наркоз. Мозг всплывает рывками, путается, бредит, не понимает, где он и какой нынче год. После долгой комы такое сплошь и рядом. Вы же знаете, что люди после месяца под аппаратом могут сутками нести околесицу и шарахаться от собственных детей.

— Бывает, — Шаповалов отнял от стены спину, потёр лицо ладонью. — Только не такое, Илюша. Бред об стену взрослых мужиков не швыряет и мониторы не жжёт.

— Значит, к простому отходняку прибавилась её Искра, которой не на что опереться, кроме голого инстинкта, — я говорил и сам выкладывал картину. — Сознание спит и телом не управляет. Силой, выходит, тоже никто не управляет. Надо вернуть ей сознание по-настоящему, до самого конца. Пока хозяйка не проснётся и не возьмёт вожжи, тело будет делать что вздумается, а вздумалось ему одно, чтобы его не трогали.

— Приводить в чувства? — Серебряный обернулся от купола, и смотрел он на меня как на тяжелобольного. — Вы предлагаете снять с заряженного ствола последний предохранитель. Нет, всё наоборот. Топить её глубже, утроить седацию, добавить барбитураты, бензодиазепины, всё, что найдётся в этих стенах, и держать под, пока она не провалится в сон без снов и силы. Запереть наглухо и дождаться гасителей из Москвы. И ещё одно, чего вы пока не знаете. Тот выброс, что мы приняли за штурм, засекли не одни мои операторы. Такой столб Искры читается за сотню вёрст. К утру сюда потянутся все, кто умеет смотреть на небо, и Радулов из них не последний. Чем дольше она открыта, тем дальше слышно. Я не дам ей кричать на всю округу до рассвета.

— А до Москвы сколько лёту? — спросил Шаповалов. — Три часа? Четыре? Вы намерены полночи держать в барбитуратной коме конвертер, который пробивает ваши купола за минуту. И не забудьте, магистр, что за этой стенкой ещё много больных. Если тут рванёт, их размажет первыми, они даже проснуться не успеют.

— Тем более что глубже мы уже пробовали, — я кивнул на купол за спиной. — Всякий раз, когда мы её зажимаем, она бьёт сильнее прежнего. Я не топлю пациента до смерти из страха перед ним. Их всех можно вытащить. И её тоже.

— Вашей веры в медицину, Разумовский, хватило бы на три прихода, — устало сказал Серебряный, прикрывая глаза. — Жаль только, что ствол мозга в неё не верит. Но решать вам, она ваша мать, не моя. Я лишь говорю, чем это пахнет.

— Илья, мы здесь!

Голос Семёна. Я обернулся. По коридору реанимации к нам почти бежали мои. Семён впереди, за ним Зиновьева с Тарасовым, и последней, чуть отстав, Лена. Грач остался держать Центр, как я и велел, и это было едва ли не единственным правильным во всей этой ночи.

Я смотрел на них, на родные осунувшиеся лица, и понимал простую и горькую вещь. Против того, что засело за куполом, мои не годились. Целители, хирурги, диагносты, лучшие руки губернии, мы умели чинить плоть, латать сосуды, выгонять заразу из крови. А там, в боксе, шла война в той плоскости, куда никто из нас не мог даже заглянуть, не то что ударить в ответ.

— Прибыли! Отлично! — хищно улыбнулся Серебряный. — Один из вас как раз может пригодится, — сказал он, будто подслушал мои мысли. Смотрел он уже не на меня. Он смотрел на Лену. — Если хотите вытащить мать живой, мне нужна она.

— Нет, — я шагнул, заслоняя Лену плечом. — Что бы вам ни понадобилось, ответ нет. Я не подвожу своих под удар, рассчитанный на магистра-менталиста. Ищите другой способ.

— Другого способа нет. И предупреждаю сразу, при всех, чтобы потом не вышло недомолвок, — Серебряный не отвёл взгляда. — То, что я предлагаю, опасно. Для неё опасно, не для вас. Я бы и сам без неё обошёлся, будь у меня выбор, но его у меня нет.

— Я сделаю, — голос у Лены дрогнул на первом же слове. Она сглотнула и повторила громче, так, чтобы услышали все:

— Я сделаю всё, что нужно.

— Лена, нет, — Семён встал рядом с ней, вполоборота, будто хотел загородить собой. — Ты не обязана. Илья прав, это не наша работа. Пусть Канцелярия сама возится со своими чудовищами, у них на это есть