Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

На следующее утро я пришел в лабораторию телеметрии.

Народу там хватало, Оделл сверял описи, двое лаборантов возились с осциллографом, секретарь стучала на машинке.

Я сел за свободный стол, разложил бумаги и достав блокнот, принялся вслух, размеренно, диктовать себе для памяти. Тем самым скучным казенным тоном, каким агенты по всей стране заполняют формуляры, хотя и ненавидят каждую минуту этого занятия.

— Пункт четвертый, — говорил я, записывая. — По записке покойного Дрейка от шестого числа. Установлено, что покойный, обнаружив пропажу чертежей, предположительно принял меры к сохранению резервного экземпляра. По имеющимся сведениям, резервная кассета укрыта на объекте, а указание на место хранения оставлено в виде перфокарты-загрузчика. Предположительное место закладки перфокарты макет станции в объеме головного обтекателя, верхние отметки стартовой башни. — Я перевернул страницу и зевнул, не скрывая скуки. — Проверку означенного места произвести по получении предписания. Ориентировочно на следующей неделе, по прибытии группы из Вашингтона. Раньше не имеет смысла, там без специалистов не разобраться.

Машинка секретаря на секунду сбилась с ритма и застучала снова. Оделл поднял голову от описей. Лаборанты у осциллографа переглянулись.

Я закрыл блокнот, поднялся, поблагодарил Оделла за помощь и вышел, не оглянувшись.

К обеду об этом знал весь корпус. К вечеру, надо думать, знал весь мыс.

Первую ночь я просидел в ловушке впустую.

Поднялся на верхние отметки затемно, залез внутрь обтекателя, устроился среди приборной обвязки макета и просидел до серого рассвета, слушая, как ветер воет в стальных фермах и как далеко внизу лязгает что-то на площадке. Вэнс не пришел.

К шести утра я, окоченевший и злой, спустился вниз на лифте и я отсыпался до полудня в гостевом блоке.

Вторую ночь случилось то же самое. Ветер, темнота, гул и комары, сумевшие подняться даже на такую высоту. Больше никого.

Третья ночь была последней. С первого числа пропуск Вэнса аннулировали, на объект он бы уже не смог попасть просто так.

К вечеру над океаном собралась гроза.

Она шла с востока, с воды, сплошной черный вал от горизонта до неба, подсвеченный изнутри беззвучными вспышками. Флоридские грозы начинаются быстро.

Еще в семь стояла духота, а к девяти ветер переменился, потянул холодом и солью, пальмы у корпусов вывернуло изнанкой листьев. Первые капли ударили по бетону крупно, как галька.

Верекер нашел меня у подножия башни, придерживая шляпу.

— Работы на верхних отметках сворачивают, — крикнул он сквозь ветер. — Гроза. Всех гонят вниз, на башне остаются дежурные внизу и все. По инструкции при грозе наверх нельзя, молнии бьют в мачту, хотя там есть громоотвод, но рисковать никто не станет.

— Значит, наверху никого не будет, — сказал я.

Верекер посмотрел на меня и понял.

— Да, не будет, — мрачно согласился он. — Ему это тоже понятно. Пустая башня, ни души, охрана попряталась под навесы. Если он вообще собирается, то сегодня. Другого такого случая ему не выпадет.

Наверх меня поднял скоростной лифт, узкая клеть, ползущая по наружной ферме башни. Он лязгал и вздрагивал, а по сетке хлестал дождь.

Внизу уплывали огни площадки, размытые в водяной пыли. Весь мыс, ангары, дороги, лагуна, тонул в мокрой тьме.

Молния распорола небо над океаном, при этой белой вспышке я на секунду увидел всю громаду ракеты рядом с собой, от основания до самого верха, залитую светом, как днем. Потом опять чернота и гром покатился через площадку с таким грохотом, что дрогнула стальная клеть.

На верхней отметке я вышел на мостик. Ветер здесь бил в полную силу, не порывами, а сплошным напором.

Стальной настил под ногами ощутимо покачивался, отзываясь на удары. Дождь шел горизонтально. Я, придерживаясь за поручень здоровой рукой, добрался до платформы у головного обтекателя и через технический люк протиснулся внутрь.

Внутри обтекателя стало тише. Ветер остался снаружи, только гудел по обшивке, и дождь барабанил по титановой скорлупе над головой, как по крыше.

В темноте, ощупью, я пробрался между приборной обвязкой макета, кабельными жгутами, стойками, коробами и устроился за угловым шпангоутом, там, откуда просматривался люк.

Проверил рацию, короткий щелчок вызова, Верекер отозвался снизу, с площадки. Все на местах, человек у нижнего лифта, второй у пульта, группа внизу под навесом.

Я стал ждать.

Гроза грохотала над мысом, вспышки пробивались сквозь щели люка и на долю секунды выхватывали из темноты нутро обтекателя, блеск металла, паутину кабелей и снова гасли. Вода где-то капала на настил.

Время шло медленно, как оно всегда идет в засаде. Сначала считаешь минуты, потом часы, затем и вовсе бросаешь считать.

В четверть первого рация щелкнула.

— Митчелл. — Голос Верекера еле слышался, придавленный ветром. — Скоростной пошел вверх. Один человек. Пропуск на входе взял Вэнс.

Я нажал тангенту дважды, мол, принято. Перестал двигаться совсем.

Лифт поднимался долго. Сквозь гул грозы я различил, как он лязгнул, останавливаясь на верхней отметке, как отошла решетка.

Потом послышались шаги по мостику. Осторожные, но уверенные.

Пришелец шел по качающемуся настилу на высоте трехсот футов в грозу так, как ходят по собственному коридору в доме. Все-таки он провел пятнадцать лет на этой башне.

Шаги стихли у платформы. Скрипнул люк.

Луч фонаря скользнул внутрь обтекателя, прошелся по обвязке и уперся в стойку макета. Следом, пригнувшись, протиснулся человек. Выпрямился и отряхнул воду с плеч.

Темно-синяя куртка, та самая. Мокрая, потемневшая на плечах от дождя.

Вэнс повел фонарем по сторонам, огляделся и двинулся к макету. Действовал он быстро и без суеты.

Поставил фонарь на короб, направив свет в нужную сторону, откинул крышку одной панели, посветил внутрь и ощупал. Закрыл. Перешел к следующей.

Он искал перфокарту, там, где инженер прячет плоские вещи, за приборными панелями, среди плат.

Я дал ему поработать минуты три. Пусть покопается, руки будут заняты и встанет спиной к люку.

Потом щелкнул тумблером своего фонаря.

Луч ударил ему в спину. Вэнс замер, не дернулся, не вскрикнул, просто застыл, руки остались погружены в приборный отсек.

— Не ищите, — сказал я. — Перфокарты там нет. И никогда не было.

Он медленно повернулся. Свет моего фонаря бил ему в лицо, он щурился, но не заслонялся. Лицо у него оставалось спокойным, только челюсть закаменела.

— Митчелл, — сказал он.

— Ага, он самый. — Я поднялся из-за шпангоута, держа фонарь так, чтобы свет слепил его, а меня оставлял в тени. — Три ночи я тут сижу. Комаров кормлю. Думал уже, что вы оказались умнее.

— Что вам надо?

— Мне надо, чтобы вы вынули руки из отсека и держали их на виду, — сказал я. — А потом мы с вами поговорим, как оно все