Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

мили от старта и в окнах домов в Титусвилле лопались стекла. Говорил, а под конец сник, теперь-то все, «Скайлэб» последний, а дальше тут останутся только пустые ангары да чайки.

После обеда я вернулся к поискам. Верекер выбил мне доступ в архив службы допуска. Я до вечера сидел над схемами объекта, прикидывая, где инженер уровня Вэнса мог бы спрятать две катушки ленты и папку чертежей так, чтобы найти их удалось лишь тому, кто знает объект наизусть.

Мест таких набралось слишком много. Кабельные тоннели, технические подвалы, отсеки под площадкой. Я отмечал их карандашом, один за другим.

Один отсек тянул к себе сильнее прочих. Газоотводный бункер под стартовым столом.

По схеме туда сходились каналы, отводящие при пуске раскаленную струю двигателей. В обычное время бункер стоял пустой, темный, запертый, редко посещаемый.

Идеальное место спрятать то, что не должны найти. Я решил осмотреть его сам.

К бункеру меня повел техник по фамилии Долан, молодой парень с фонарем и связкой ключей, приставленный Крестом в проводники. Солнце к тому времени уже клонилось к болотам, длинные тени башен легли через всю площадку.

Спускались мы долго. Лестница уходила вниз, под бетонное тело стартового стола, в толщу насыпи.

С каждым пролетом воздух густел. Становилось холоднее, все вокруг наливалось запахом сырого бетона, ржавчины и застарелой гари, того, что осталось от прежних пусков, впиталось в стены и не выветрилось за годы.

Долан щелкал выключателями, тусклые лампы в защитных решетках загорались одна за другой, выхватывая из темноты изогнутые своды газоотводного канала, исполинскую бетонную трубу, уходящую вбок и вверх, всю в подпалинах и оплавленных наростах, будто нутро вулкана.

— Сюда бьет пламя при старте, — сказал Долан вполголоса, голос его гулко раскатился под сводами. — Отводит струю в сторону, чтоб не разнесло площадку. Сейчас-то здесь тихо, а на пуске тут ад. Все выгорает. — Он поежился. — Не люблю я это место, если честно. Пусто, а ощущение такое будто кто-то стоит за спиной.

Мы прошли вглубь. Я светил фонарем по стенам, по нишам, по служебным закуткам, где под наросшей копотью виднелись задвижки, трубы, короба.

Искал свежие следы, потревоженную пыль, снятую крышку, что-нибудь, не вязавшееся с общим запустением. Долан держался рядом, подсвечивая фонариком.

— Мистер Митчелл, — сказал он вдруг, — я на минуту наверх, ладно? Рацию в машине забыл, а без связи мне тут торчать не положено, влетит. Я мигом, туда и обратно.

— Идите, — сказал я, не отрываясь от ниши, которую как раз осматривал. — Я пока побуду тут.

Его шаги застучали вверх по лестнице и стихли.

Я остался один в глубине бункера, под сводами, в кругу света от фонаря. Тихо было так, что я слышал, как капает где-то вода и гудит под потолком лампа.

Я перешел к следующей нише, присел, провел лучом по бетону у основания трубы.

И тут звук переменился.

Сначала послышался далекий тяжелый лязг где-то в стенах, будто отошла большая задвижка. Потом раздалось ровное, нарастающее шипение, пошедшее отовсюду разом, из решеток в стенах, из отдушин под сводом.

Воздух дрогнул, тронул лицо струей, сухой, без запаха. Я поднял голову.

Лампы под потолком чуть потускнели, словно на них не хватило тока, свет из белого сделался желтоватым и вялым.

Я выпрямился. Шипение не смолкало.

Наоборот, ровное, настойчивое, оно заполняло бункер, с каждой секундой в груди становилось непонятно тесно. Я вдохнул глубже.

Воздуха будто не хватало, хотя грудь работала как надо. В ушах поднялся тонкий звон.

Лампы уплыли еще на тон, к тусклому янтарю, углы бункера потонули в сумраке.

Азот. Продувка. Система, которая перед пуском вытесняет из отсеков все горючее, весь кислород, заполняя их мертвым инертным газом.

Без запаха, дыма, без единого предупреждения. Человек в такой продувке не задыхается и не хрипит.

Он просто делает вдох за вдохом, дышит полной грудью, а кислорода в легких становится все меньше, в какой-то миг он тихо оседает на пол и задыхается, так и не поняв, что произошло.

Ноги отозвались слабостью, будто чужие. Звон в ушах нарастал.

Я двинулся к лестнице, туда, откуда ушел Долан и понял, что не успею. Путь наверх длинный, а с каждым шагом голова тяжелела, свет мерк.

Меня тянуло сесть, просто сесть и передохнуть на минуту, но в такой ситуации это означает не встать уже никогда.

Я развернулся к ближней гермодвери, низкой, овальной, задраенной штурвальным запором, такой же, через какой мы вошли в отсек с каналом. Дошел до нее, держась за стену.

Штурвал не поддался с ходу, он туго прикипел к двери. Рядом, на кронштейне у косяка, темнел аварийный лом, тяжелый, с крюком на конце, повешенный тут как раз на такой случай, о котором в инструкциях пишут «маловероятно».

Я сорвал лом с кронштейна, завел крюк в спицу штурвала и собрав все силы, навалился на него всем весом, упираясь здоровым плечом. Рана отозвалось резкой болью, повязка натянулась.

Штурвал скрипнул, дрогнул и пошел, сначала на пол-оборота, затем на полный оборот.

Свет за спиной уже почти погас, звон в ушах перешел в сплошной гул, пальцы начали неметь. Я налег снова, до искр перед глазами.

Запор лязгнул, задрайка отошла и дверь качнулась внутрь. Из соседнего отсека, куда продувка еще не добралась, потянуло обычным воздухом.

Я перевалился через комингс, рухнул на четвереньки по ту сторону и задышал, жадно, глубоко, взахлеб, как дышат люди, вынырнувшие из-под воды. Мир медленно возвращался, свет наливался обратно белым цветом, звон отступал, вата в голове редела.

Сколько я так простоял на четвереньках, глотая воздух, не знаю. Потом наверху застучали торопливые шаги, замелькал луч фонаря и испуганный голос Долана позвал меня по имени.

Глава 6

Ленты

Долан скатился по лестнице бледный, с фонарем в трясущейся руке. Увидев меня на четвереньках у распахнутой гермодвери, он замер.

— Мистер Митчелл! Господи… Продувка пошла, я наверху услышал, как компрессоры взвыли, я бегом… Вы как?

— Живой. — Голос получился сиплый. Я поднялся, держась за комингс. Плечо горело, повязка под рубашкой промокла от выступившей крови. — Наверх. Быстро.

Наверху, на свежем воздухе, уже собирался народ. Прибежала охрана, приехал на пикапе кто-то из дежурной смены. Через двадцать минут прикатил Крест, без пиджака, с мокрым воротником, с ним Верекер.

Крест выслушал меня, глядя то на распахнутый люк бункера, то на мою руку, из-под перевязи которой натекло на рукав.

— Сбой, — сказал он наконец, голос у него дрогнул. — Наверняка сбой автоматики. Тут система старая, бывает…

— Мистер Крест. — Я вытер лицо ладонью. —