Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

Либо вы даете мне список либо я запрашиваю его через Вашингтон официальной бумагой. Тогда об этом узнает вдвое больше народу, чем вам хотелось бы. Вам решать, нужно ли столько шума.

Прайс посмотрел на меня, потом на Восса. Тот едва заметно кивнул.

— К утру, — процедил Прайс. — Подготовлю к утру. Под роспись, с возвратом и без выноса из здания.

— К утру, — согласился я. — Договорились.

За окном административного корпуса белое флоридское небо наливалось к вечеру желтизной. Над плоской равниной, мангровыми зарослями и серебристой лагуной сборочный корпус отбрасывал длинную синюю тень до самого горизонта.

Ночевать мне пришлось на объекте. Гнать час до Мельбурна ради номера в мотеле и час обратно на рассвете не имело смысла. Крест, узнав, что я остаюсь, распорядился выделить мне ночлег без особой радости, но и без возражений.

Меня определили в гостевой блок при административном корпусе, узкую комнату для командированных инженеров, каких за годы «Аполлона» на мысе перебывали тысячи. Металлическая койка, тумбочка, лампа под жестяным колпаком, кондиционер под потолком, гудящий на одной ноте.

На стене выцветшая литография с «Сатурном» на старте и пожелтевший от табачного дыма плакат с правилами противопожарной безопасности. Пахло пылью, казенным мылом и застарелым сигаретным дымом того, кто жил тут до меня.

Ужин я взял в круглосуточной столовой для ночной смены. Поднос с курицей, водянистым пюре и переслащенным чаем со льдом, какой во Флориде пьют вместо воды.

За соседними столами сидели техники в форменных рубашках, усталые, немногословные, переговаривались вполголоса о разводке, графике и о том, что после «Скайлэба» половину из них сократят. Никто на меня не глядел, но я чувствовал, что о приезжем федерале тут уже знают все.

Уснуть сразу не вышло. Я разложил на тумбочке содержимое дневной добычи.

Конверт с тeмно-синей нитью, блокнот с зарисовкой протектора и замерами, пленку с отснятыми перилами. Перебрал, сверил цифры и подписал недостающие уголки конвертов.

За окном, за противомоскитной сеткой, стрекотали цикады и квакали лягушки в мангровых протоках. Звук густой, тропический, чужой после вашингтонской зимы.

Далеко над плоской равниной торчал подсвеченный прожекторами сборочный корпус, белый в черноте ночи, и не гас ни на минуту, там работали круглые сутки.

Ближе к полуночи я вышел размяться на галерею перед блоком. Воздух остыл ненамного, все та же влажная духота, соленый ветер с океана.

Где-то за оградой лязгал маневровый тепловоз, подавая платформы. Над водой у горизонта погромыхивало, там собиралась дальняя гроза, беззвучно перемигиваясь зарницами. Я постоял, глядя на зарево над корпусом и вернулся в комнату.

Спал урывками, вполуха, как привык за месяц в холмах. К шести был на ногах, побрился холодной водой над жестяной раковиной и пошел к Прайсу.

Тот, как условились, должен держать список наготове. Слово свое он выполнил, как и обещал.

Отдал под роспись, с возвратом и с таким лицом, будто отрывал от сердца. Сорок семь фамилий на весь центр, допущенных к чистым зонам сборки.

Напротив каждой фамилии участок, уровень доступа и размер выданной обуви. Я пробежал колонку размеров глазом и задержался на одиннадцати с половиной дюймах.

Таких набралось шестеро. А из этих шестерых только один совмещал допуск с прямым знанием бортовых систем.

Томас Вэнс. Заместитель Дрейка. Уволен по сокращению неделю назад, оставлен консультантом до конца месяца.

Прежде чем идти знакомиться с ним, я захотел своими глазами увидеть место, где рождались те самые коды, вокруг которых закрутилось дело. К тому же мне нужно было свериться с обувью.

Отпечаток наверху я держал в блокноте, а рисунок той подошвы полагалось увидеть вживую. Убедиться, что антистатический ботинок из чистой зоны и вправду оставляет такую насечку. Понять, у скольких людей на участке она на ногах.

Выдают ее только внутри цеха, при входе. Заодно я хотел спросить у тамошних обитателей, что за ленты пропали у Дрейка и стоят ли они того, чтобы ради них сталкивать человека с мостика. Восс опять вызвался меня проводить.

Сборочный цех бортовой электроники прятался в глубине здания без окон, за чередой дверей с кодовыми замками. Перед входом стоял шлюз-тамбур, тесная камера с решетчатым полом и рядами форсунок по стенам.

— Костюм, — сказал Восс, протягивая мне сложенный белый комплект. — Халат, шапочка, бахилы и перчатки. Бороды у вас нет, маску можно не надевать, но волосы уберите целиком. Одна ресница на плате и блок пойдет в брак.

Я оделся. Восс придирчиво оглядел меня, заправил выбившуюся у меня прядь под шапочку и нажал кнопку.

Двери шлюза сомкнулись, из форсунок ударил воздух, сильными, хлесткими струями со всех сторон, сдувая пыль. Гул стоял такой, что говорить стало невозможно. Секунд через двадцать поток стих, вторая дверь отошла и мы шагнули внутрь.

За порогом воздух изменился. Сухой, прохладный, без единого запаха, отфильтрованный до стерильной пустоты.

Под потолком гудели кондиционеры и фильтры, поддерживая давление чуть выше уличного, чтобы пыль не затягивало извне. Свет лился ровный, белый, без теней.

Вдоль длинных столов, склонившись над микроскопами, рядами сидели женщины в белом, одинаковые, как сестры, только руки двигались.

— Тут собирают память, — сказал Восс вполголоса. — Ту, что понесет коды на орбиту.

Я подошел к ближнему столу. Монтажница, немолодая женщина с усталыми глазами над маской, отодвинулась, давая мне взглянуть в окуляр.

Под микроскопом лежало то, что глазом виделось серым квадратиком в ноготь величиной, а в увеличении обернулось решеткой из тончайших проволочек. На каждом пересечении сидело крохотное ферритовое кольцо, чуть больше макового зерна, темное и блестящее.

— Магнитная память на ферритовых сердечниках, — пояснил Восс. — Каждое кольцо один бит. Ноль или единица, смотря куда намагничено. Сквозь каждое продето по нескольку проводов, тоньше человеческого волоса. Их продевают вручную, под микроскопом, иглой. Машина такое не умеет.

— Вручную? — Я оторвался от окуляра. — Всю память?

— Всю. — Он кивнул на ряды склоненных спин. — Тысячи колец в блоке, десятки тысяч продеваний. Одна женщина шьет один блок неделями. Ошиблась в одном кольце, продела не туда — и весь блок насмарку, начинай сначала. Их так и зовут между собой, вязальщицы. — В его сухом голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — На этих пальцах, агент Митчелл, держится вся американская космонавтика. О них не пишут в газетах, а зря.

Я смотрел, как игла в руке монтажницы ныряет сквозь очередное кольцо. Точное, выверенное движение, повторенное, должно быть, миллион раз.

— А коды? — спросил я. — Как сюда попадают полетные коды?

— Программу пишут и отлаживают на большой машине, — сказал Восс. — Потом переносят сюда, в эту память, прошивают, кольцо за кольцом, вот этими руками. То, что вшито в сердечники,