Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

Хотя почему неожиданно? К редким, слава Богу, закидонам Алексея Алексеевича пора бы уже привыкнуть. Видно, в нём взыграло дворянское самолюбие.

— А мне удобно такой стих брать просто так? — насупился в ответ Полозков. — Не обижай!

Пришлось уступить.

И через несколько минуту я уже стоял перед зеркалом — одетый с ног до головы. Я и не знал, что на коронацию, если приличного мундира нет, надлежит являться в придворном церемониальном костюме.

На мне: кафтан — чёрный бархатный, приталенный, до колен. По бортам, воротнику и обшлагам — густое золотое шитьё тончайшей работы, не чрезмерное, но без сомнений дорогое. Белый шёлковый жилет, также расшитый мелким золотом. Позорные, на мой взгляд, короткие штаны до колен — в тон кафтану, застёгивающиеся у колена на маленькие позолоченные пуговицы, и белые чулки.

Я уже почти привык к здешней странной моде, хотя одобрения во мне она по-прежнему не вызывает.

Образ завершали башмаки — чёрные, с невысоким каблуком и крупными позолоченными пряжками. Башмаки оказались мне чуть велики, и Александр порывался заменить их — вернее, приказать слугам подобрать что-нибудь иное. Но я не дал. Подложу бумагу в носок — и всего делов-то!

А… ещё перчатки протягивают — белые. Чёрт с ними, такие почти и у меня есть, но не стану обижать хозяина. Кто его знает — может, всё это вообще куплено специально для меня, а не его собственный гардероб.

«Не обижать» пришлось дважды, так как, вижу, мне несут…

Глава 8

Глава 8

…шпагу!

Как я про этот атрибут дворянина забыл⁈

Шпага, как вижу, придворная — лёгкая, с изящным эфесом. Не оружие, а скорее символ дворянского достоинства.

— Перстень у тебя есть… Табакерку бы для солидности, — задумчиво разглядывает меня Александр.

— Табакерки нынче уже не в моде, — авторитетно заявляю я и, подойдя к своему старому сюртуку, который в этот момент держит слуга (да сколько же у него слуг-то⁈), достаю портсигар.

Золочёный, новенький — успел сделать в мастерской ювелира подарок. С утра забрал пять штук — правда, по совершенно несусветной цене за скорость изготовления.

— Любопытно… Твоя задумка? — спросил Александр, открывая портсигар и доставая цилиндрик. Понюхал, повертел — и сам сообразил, как пользоваться.

— Очень удобно курить, к примеру, на ходу — не надо с трубкой возиться, — принялся расписывать преимущества я.

— И на вкус хорош, — признал хозяин, выпуская первую струю дыма.

— Это смесь. Такую можно и в трубку набить, но каждый раз возиться… да и одинаковой не выйдет. Я свою придумку «Дымок» назвал. Не погнушайтесь принять в подарок сию вещицу. А «Дымка» потом отдельно пришлю.

— Хм… подходящее название, — благосклонно кивнул хозяин. — Чего меж друзьями чиниться? Конечно, приму.

— Господин… прибыли ваша супруга. Через пару минут в доме будут, — неслышно, словно тень, возник тот самый старик, что карету принимал.

Так! А в лавке кто? Тьфу… Тимоха там что, один на один с этой молодкой остался?

— Вот же… Сказывал ведь, чтоб не показывалась здесь. Есть у нас ещё домик в Москве… Так нет же — в родовое припёрлась! — почти выругался Полозков. — Пойдём, Лёш, стихи ей зачту твои. И не разойтись ведь нам никак — архимандрит наш Афанасий больно лют на такие дела. Имение-то моё — Агафоновка, под Сергиевым Посадом.

— Знаком я с тем владыкою, — задумчиво отвечаю. — Суров он весьма и в решениях непреклонен. На мою двоюродную сестру епитимью наложил — так та, на что уж баба хитрая да наглая, сразу присмирела. Кому охота до отлучения от церкви дело доводить?

— Неужто лично знаешь? — удивился Александр.

— Довелось. Проезжал я как-то мимо да попал на приём к его высокопреподобию. Оказалось, знал он про меня — ему епископ наш, Костромской и Галичский, владыка Самуил, сказывал. Я ведь храм летом у себя в селе поставил… В общем, пообщались, икону ему подарил, да он сестрицу мою и представил. Не виделись мы с ней очень давно.

— Честь немалая. Со здоровьем у него не очень, редко принимает, — серьёзно заметил Полозков.

Тут послышались голоса, и во дворец — а вернее, в приёмную залу — вошла неверная супруга.

Женщина средних лет, довольно миловидная, только накрашена, как и многие нынче, дурно: белил на ней столько, что и возраста не разглядеть. Зато ожерелье, перстни, серьги и прочие побрякушки — в изобилии.

— Сказал же — сюда ни ногой! Как осмелилась⁈ — зло рявкнул на неё Александр.

— У меня здесь вещи! — почти взвизгнула тётка и, уставившись на красивого меня (а я ещё не переоделся в своё старое), хищно облизнула полные губы.

Трудности моего нового друга я понимал. В гимназии нас учили на совесть, и я помнил, что для развода — а возможен он только через духовный суд — причин немного. Прелюбодеяние, конечно, в их числе, да только нужны веские доказательства: письма, свидетели. Признание, наконец.

Тётка дурой не выглядит, чтобы в чём-то сознаваться. Пожалуй, и зацепить её больше нечем. Разве что если пропадёт лет этак на пять — таких разводят. Но о криминале я не думаю.

Кстати, о криминале: тяжкое преступление, вроде покушения на мужа, тоже входит в перечень причин. Как и постриг в монахини или перемена веры.

Есть ещё неспособность к супружеской жизни — но это для бездетных. А у Полозкова трое уже взрослых детей и один малолетний сын, который ныне обучается в Первом кадетском корпусе в Санкт-Петербурге. Старший служит на Кавказе, одна дочь замужем, вторая — тоже вроде как сосватана была. Помолвку, как оказалось, недавно расторгли по инициативе невесты. Жених — сын старого приятеля Полозкова, а дочь, видно, к матери тяготеет.

Кстати, девице лет этак под девятнадцать, и она тоже прибыла с маман. Странно: младшая в шестнадцать выскочила, а эта всё ещё в девках сидит. Что так? С виду — ничего, розанчик такой. Да только уже проступают мамины черты — не во внешности даже, а в склочном характере: губки поджаты, взгляд колючий, надменный.

— Папенька! Управляющий, которого ты назначил, просто скотина! Денег нам совсем не выделяет!

— И тебе? Тебя я почти не ограничивал, только приданое немного урезал.

— Ага, немного! — сварливо пропищала дочь. — Хвостовку обещал дать! Али забыл⁈

—