Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

А ты могла бы, доча, про шашни своей матери раньше рассказать. Знала ведь и молчала, — сдержанно, но зло попенял ей Полозков. — Вот, к примеру, Алексей Алексеевич, сродник мой в седьмом колене, в свои-то годы уже приглашён на коронацию императора! Сам всего достиг, а ты всех женихов разогнала да живёшь как сорняк, — стал распаляться Александр.

— Так я заберу свои вещи? — холодно прервала мужа супруга.

— Твоих там только приданое. От него пара туфелек как раз и осталась да серёжки серебряные — фамильные ваши. Я тебя голой взял, если помнишь.

— Ты об этом пожалеешь! Приползёшь ещё… — в запале крикнула тётка, совершенно меня не стесняясь.

Про родственные связи мы с Полозковым уже выяснили. Да, мама моя была троюродной сестрой Александра — а может, и дальше, из какой-то захудалой ветви. Осиротела рано, выскочила замуж, чтобы не жить приживалкой, родила меня… ну а дальше вы знаете.

По нынешним временам считают колена. Первое — родители, второе — родные братья и сёстры, третье — дяди и тёти, четвёртое и шестое — двоюродные и троюродные братья и сёстры, пятое и седьмое — их дети соответственно. То есть я формально — седьмое колено. Как говорится, «седьмая вода на киселе».

Кстати, браки до четвёртого колена церковью запрещены. А вот седьмое — это уже почти и не родня вовсе: на именины не зовут, на крестины — тоже, но в родословной, для порядка, где-то числится.

Впрочем, поскольку моя маман давно исчезла из поля зрения Полозковых, родня из неё выходит сомнительная. Но Александр произнёс про «седьмое колено» с особым нажимом — мол, род у нас крепкий: даже дальняя ветвь — ого-го! А ты, доченька, — слабое звено. Если не сказать — оторви да выбрось.

— Пожалею? Убирайся вон!

И тут Александр зачёл мои стихи по памяти. А ведь пробежал их глазами всего раз!

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

— Ты, ты… — зашлась супруга, подбирая слова. — Тысячу рублей в год положил? Да я на модистку больше трачу!

— У тебя, душа моя, свой капитал имеется. И с него тебе сколько идёт, напомни? Пять тысяч! Мало, да? И дочке столько же выделяется!

— Мой капитал не трожь! И дочку не трожь!

— Да чёрт с тобой, забирай, что хочешь, — психанул Александр, и взгляд его упал на бутылку вина, стоящую на столе.

«Стоп, стоп! Не надо нам ни стрессов, ни бухалова», — напрягся я.

— Александр Владимирович, представьте меня своей дочери, сделайте одолжение, — чинно прошу я.

А что? До четвёртого колена жениться категорически нельзя, пятое–седьмое — с разрешения церкви, а восьмому уже дозволено без ограничений. Почему бы и не проявить интерес? Тем более я вовсе не Полозков, а древний род Голозадовых. Нам, между прочим, двести с лишним лет! С шестнадцатого века род ведём.

— Вот ещё! — вздёрнула носик девушка. — За мной графы да бароны ухаживают!

Фыркнув, она заторопилась вслед за маменькой по лестнице наверх. Та же с решимостью отправилась за своими вещами — пока муж не передумал.

— Не дурна у меня Аннушка — это да. Но не надобна тебе такая жена. Эх, упустил я старшую дочь — вся в маму пошла, и поют на один голос, — потрепал меня за плечо Александр.

О как! Вроде отказал, но имя назвал — как это понимать? Впрочем, не будем разглагольствовать на скользкие темы, тем более нам есть что обсудить.

— Имение неплохое, сто тысяч в год приносит — вот и бесятся. Раньше половину с него прожигали, а теперь урезал я их, — пояснил Полозков.

Это вот опять к чему? Заманивает?

— Дай-ка ещё один «Дымок» попробую. Тот, что с голубой полоской, — просит Александр.

— То больше дамский. Не так крепок, зато аромат тоньше, — пояснил я, радуясь смене темы. — Вот хочу привилегию себе оформить, а то один ухарь — (я Серебрякова имел в виду… а может, и ухарша, если Ирэн соврала и это её затея), — уже взялись за мою придумку. Да такого скверного качества товар делает, что душа болит. Идею испохабил.

Но, похоже, Александр меня не слушал — лишь нервно затягивался папироской, глядя куда-то мимо меня, в сторону пустого дверного проёма.

Тем не менее, чтобы отвлечь его от тяжёлых раздумий, продолжаю:

— Денег пока в обрез, но скоро пойдёт копеечка: с овса моего да с крестьян, что на оброке. Тогда и оформлю сразу две привилегии — на способ очистки нефти да на «Дымок». Решил на три года взять. Хотя, по уму если рассудить, на нефть — вернее, на способ очистки — хорошо бы лет на десять. Да где ж взять полторы тысячи лишних?

Минут через десять потянулись вниз слуги — с нарядами, шкатулками и прочим скарбом. Денег на супругу Полозков не жалел — это было видно.

К тому времени Александр Владимирович уже вернул себе привычную уверенность и реагировал на происходящее с иронией — без прежней злобы и видимых страданий.

Поболит, поболит — да и пройдёт. Надо бы ему бабу… да помоложе. Или, напротив, поопытнее? Из тех, кого я знаю, вдова Ирэн подошла бы как нельзя лучше. Но та — акула с зубками.

Наконец шумные гостьи — а вернее, всё ещё хозяйки дома — отбыли.

— Есть у меня, Алексей, в Гороховском переулке домик. Так себе, пустячок, но уютный. Там и будут они жить, покуда в Москве, — пояснил Полозков и с видимым удовлетворением добавил: — А ведь моя-то теперь на приём не попадёт… К Чесменской, может статься, по старой памяти и позовут, а официально — ни-ни. Без меня ей ныне везде путь заказан.

— А дорогой дом-то? Там, верно, и слуги имеются? Тут у вас, я гляжу, людей немало. Расходы, стало быть, изрядные, — полюбопытствовал я.

— То крепостные, — махнул рукой Полозков. — Жалованье им плачу небольшое. А домик я на рождение младшенькой купил. Вот она у меня умница и скромница. Да выдал уже замуж — за хорошего человека.

Голос его на этих словах заметно смягчился.

— Здесь как раз ремонт шёл, а жить-то в Москве, когда приезжали, где-нибудь надобно было, вот и приобрёл по случаю у одного разорившегося купца. Дом каменный,