Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Ну, мне о таких расходах только мечтать, — усмехнулся я.

— Эх, братец, не в деньгах счастье, поверь, — горестно вздохнул мой старший товарищ. — Было бы оно в серебре — я бы ныне счастливейшим человеком почитался.

— Господин, там кучер нашего гостя… — в парадную залу, где мы сидели, снова вошёл уже не раз виденный мною старик, который, как я понял, здесь за управляющего.

«Опять⁈ Убью гада! И совесть мучить не будет!» — всполошился я про себя.

Неужто этот кровопийца вновь отличился? Не карета ли уже трещит по швам от его усердия?

Глава 9

Глава 9

— Провалился он в яму… в сарае, что за конюшней. И за каким лешим его туда понесло? — взволнованно докладывает мажордом, всплескивая руками.

Идём во двор — в эту чёртову сарайку — и застаём картину спасения Тимохи из-под провалившегося пола. Сарай, как выяснилось, служит тут складом для всякой сельхозрухляди.

— Ты гляди, как уцепился! Истинный воин! — хохочет Александр.

Мой крепостной раскинул руки и ноги, как паук, — лишь бы не сползти вниз. Сидит он, а точнее висит, в узкой, но глубокой яме. Говорят, прежде тут был колодец, потом сарай поверх него водрузили. Сам колодец прикрыли досками — и ладно. Свои знают, чужие не ходят.

Только вот никто не предполагал, что сюда наведается мой неугомонный кучер. Причём, судя по обстоятельствам, не один.

Морда у Тимохи встревоженная, глаза бегают. И что характерно — штаны приспущены.

Ну всё ясно. Уговорил, значит, какую-нибудь местную красотку и повёл в сарай «на сеновал», романтик хренов. Чего им, собакам, бояться? На дуэль за покушение на честь не вызовут — сословие не то. Да и совестливый барин батогами воспитывать не станет.

Достали, конечно, лиходея. Тот первым делом штаны натянул, да только срам его уже успели разглядеть все, кому не лень.

Вокруг сарая собралась небольшая компания крепостных; даже кухарка выбежала из дома с ухватом в руках. Для них это, пожалуй, событие дня: не каждый день кучер барина проваливается в колодец при столь компрометирующих обстоятельствах.

Я только рукой махнул. Разбираться буду потом.

Прощаюсь с Полозковым. Тот меня инструктирует напоследок:

— Завтра с утра и днём тебя не тревожу — парад, приготовления и прочее. Но к пяти будь добр у меня. И без этого своего ухаря… — он кивнул в сторону моего незадачливого конюха. — На моей карете поедем.

Сказано было тоном, не терпящим возражений.

Едем домой. Погода шепчет, настроение у меня — тоже: пребываю в приятном предвкушении завтрашнего события. Один только Тимоха что-то скис.

— Ну и кто она? — нарушил я его горестное молчание.

Слуга мой всё ещё переживает позор: как же — вытаскивали его из ямы при всём честном народе, да ещё в неподобающем виде. А паузу я выдержал нарочно — думал, может, сам повинится.

— Кто она? Ты про кого⁈ — натурально изумился Тимоха.

Вот ведь артист. Ещё и невинность изображает.

— Я по нужде пошёл в сарай, барин. С Марфой-то я тут познакомился… ничего такая бабёнка, обещала… — он замялся. — Да тут у меня клапан придавило, я и сделал своё дело за сараем. Вижу — в сарае стопка бумаги лежит. Думаю, бумагой как-то цивильнее будет, хоть и лопух с собой имелся. Ну и полез за ней… а тут пол и провалился! Кто ж так строит? Еле растопырился, чтобы вниз не ухнуть.

Я посмотрел на него с подозрением.

— Так ты по нужде туда попёрся? А я-то думал…

— Не-е-ет! По нужде, барин! — горячо подтвердил он.

— Чёрт с тобой — верю. Дело житейское. Только зачем тебе бумага-то? Раз лопух был. Моя задница, между прочим, хоть и дворянская, никакой бумаги не требует — ей и лопух сойдёт. А тебе, гляжу, подавай изыски: небось ещё в четыре слоя да с ароматом? — хохочу я, представив сначала падение в колодец, а потом — крушение морального авторитета моего слуги.

— Одичали тут! — ворчит Тимоха. — Бумаги нет, всё мхом да лопухами обходятся. А культурному человеку как быть?

— Положим, бумагу сделать можно, — продолжаю я уже всерьёз. — Видел в лавке тонкую китайскую, рисовую — мягкая, вроде. Сложить в несколько слоёв да ароматом каким-нибудь сбрызнуть. Дорого, конечно, выйдет. Но как подарок, скажем… Хотя за такой подарок могут и шпагой проткнуть.

— И то верно, — соглашается Тимоха. — Рановато ещё для таких изобретений.

— Ты вот послушай, какой я стих сочинил. Сам! — вру я без зазрения совести и зачитываю то самое четверостишие, которым уже успел порадовать Полозкова.

— Пойдёт. Хотя, конечно, не Пушкин, — нахальный слуга не оценил моей гениальности. — А я вот вспомнил романс: «Не уходи, побудь со мною».

— Это из кинофильма, что ли?

— А чёрт его знает! Вспомнил — и всё. Причём целиком. Понимаешь, эта фря Марфа говорит, что ей другой уже люб. А я как выдал — да с выражением…

— Что за самоуправство? — перебиваю. — Зачем зачёл?

— Не ссы, Лёха. Я сказал, будто это барин мой недавно сочинил. Ты, мол, автор, а я просто запомнил. И добавил, что она первая, кто его слышит.

— И что — всё равно отшила?

— Мне как раз в туалет приспичило, сказывал уже. А потом… потом уже после такого позора только и остаётся…

— Застрелиться, что ли?

— Нет, других баб искать.

Тимоха меня не разочаровал. И так долго он за свой конфуз переживал.

— Ну, может, и сгодится твой романс. Надо будет все фильмы прошерстить заново, — соглашаюсь я. — Вот ещё хорошая песня есть: «Ваше благородие, госпожа разлука…» из «Белого солнца пустыни». Но то больше для господ офицеров.

— Факт! На наш век, Лёшка, песен хватит. Они вместо стихов замечательно идут. Куплет зачитал — и всё, девица твоя. Правда, голос нужен. А ты вот говорил, что на фортепьяно умеешь…

— Это было ещё в начальной школе. Потом родители уже не могли меня заставить. Руки, небось, ничего и не вспомнят за столько лет — не смогу…

— А ты всё ж попробуй, — советует Тимоха и мечтательно тянет: — Эх, мне