Долгожданная кража - Евгений Васильевич Шалашов

– Сань, давай быстрее! – с неудовольствием сказал я.

А сам уже прокручивал возможные ситуации, которые могли произойти с Саней. От самого лёгкого – стряслось что-то на его участке и ему требуется моя помощь, до самого тяжёлого – Барыкин опять пошёл по пути Казановы, и супруга выставила его из дома. Теперь Саньке негде жить, и он хочет, чтобы я взял его в свою комнату в общежитие. Нет, против надёжного своего соратника я ничего не имел, но и большого желания заводить в своих «хоромах» соседа тоже не было. А если он ещё и храпит, да грязные носки где попало раскидывает, тогда и вообще – туши свет! Меня-то от таких вольностей (это я про носки) жизнь давно уже отучила. Кстати, вопрос: кто отучил – жизнь или Нина? Или это одно и то же? А Саню всё равно придётся брать, куда же я денусь?

Что-то я забрёл в своих догадках совсем не туда. Как может его Людмила выгнать, если у них всего две недели назад сын родился, и мы всем милицейским колхозом по рублю собирали. Кстати, я сам и собирал по поручению руководства, потому что считаюсь вроде бы другом семьи. Помнится, ещё задолго до роддома Саня и Люда спорили, как им назвать малыша. С именем для девчонки определились, что будет Танька, а с мальчишеским вышла заминка. Я посоветовал назвать Даниилом, им понравилось. И что теперь получается? Стало быть, Санька сам ушёл? Да я ему тогда…

Но действительность оказалась куда чудесатее.

– Леха, тут у меня такое дело… – принялся объяснять Санька, но отчего-то сбился. Не докурив первую сигарету, полез за новой.

– С Людмилой поругался? – строго, как подобает правильному другу-коммунисту, спросил я.

– Нет, всё хор, – отмахнулся Саня. Помявшись, спросил: – А ты смеяться не будешь?

– Саня, ты толком скажи, – прошипел я, теряя терпение. У меня фантазия закончилась, что там у него такого таинственного стряслось, а он тут ломается, как не знаю кто.

Набравшись храбрости, старший лейтенант милиции выпалил:

– В общем, моя Людка хочет, чтобы мы нашего Даньку крестили.

Я с некоторым удивлением посмотрел на друга. Едва не ляпнул: мол, если Людмила хочет крестить младенца, так в чём проблемы? Пошли в храм, да и все дела. Я даже крёстным отцом готов стать. Нет, не готов. Был я им однажды: едва не умер, пока дождался окончания крещения.

Потом спохватился, что на дворе у нас не две тысячи какой-то год, и даже не девяносто первый, а всего лишь семьдесят седьмой. Если семья Барыкиных явится в храм Воскресения Христова, окрестит ребёнка, то завтра же об этом станет известно руководству нашего райотдела. Хорошо, что Санька, в отличие от меня, не член партии, иначе его точно бы исключили, а изгнание из рядов КПСС почти стопроцентно означает увольнение из органов внутренних дел. Беспартийного из милиции не выгонят, но вони поднимется много. И станет наш Александр сотрудником, недостаточно благонадёжным. Так-то пускай и работает, но при рассмотрении всяких приятных плюшек – от поощрения до выдвижения куда-нибудь вверх – всё ему припомнится. Как в том старом анекдоте: то ли он шубу украл, то ли у него украли, но председателем колхоза назначать всё равно нельзя.

Мне в моё прошло-будущее время было полегче. Когда родился первый мальчишка, потом второй, крещением занималась моя тёща. А я, член КПСС, вроде бы как и не при делах. У Барыкина жива только мать, она где-то в Кирилловском районе живёт. А у Люды? И чего это Барыкин с таким подозрением на меня смотрит? Может, считает, что я начну говорить о религии как об опиуме для народа? Плохо он меня знает. Или, напротив, знает хорошо, и в той жизни я именно таким дураком и был? Но вслух спросил:

– А родители Людмилы не хотят этим заняться?

– Смеёшься? – фыркнул Санька. – Людкины родители – убеждённые атеисты. У неё дедушка делегатом третьего съезда комсомола был, Ленина живьём видел, а ты говоришь – родители займутся. Да и живут они далеко, в Казахстане. Они у неё до сих пор меня не хотят принимать. Дескать: женятся и выходят замуж один раз, а коли два, то это уже распутство.

В рассуждениях друга просматривался некий изъян. Это как раз его благоверная пошла на второй круг, а Санька запятнал свой паспорт впервые. Поэтому, казалось бы, и гнев свой родители Людмилы должны направить на дочку, а не на вполне приличного зятя. Ведь не разведён, какой-нибудь с хвостом из алиментов. Но оснований не доверять Санькиным рассуждениям у меня не было.

Я вспомнил, что Людмила родилась в Алма-Ате, училась в тамошнем вузе, но умудрилась влюбиться в солдатика из Череповца, а после его службы рванула следом за будущим мужем. Тем самым, который когда-то, застав неверную супругу с любовником, подбил Сашке глаз. Но с другой стороны – а кто бы не подбил? Санька тогда ещё легко отделался. В Череповце Людмила «забила» на высшее образование и пошла учиться на вагоновожатую. На работе она на хорошем счету и вроде бы у неё очередь на квартиру подходит. Может, пока девка в декрете сидит, очередь-то и подойдёт? Но коли начальство узнает о том, что работница крестила детей, неприятностей не оберёшься. Не знаю, какое отношение в трамвайном парке, входящем в структуру металлургического завода, к религии, но вряд ли оно лучше, нежели в милиции. Значит, Людмиле тоже не стоит «светиться» с крестинами. А то, не дай бог, очередь на квартиру отнесут куда-нибудь на конец. Пусть, мол, сначала подкуётся малость в идеологическом аспекте.

И что Барыкин хочет-то? Чтобы я принял удар на себя?

Я оказался почти прав.

– Лёшка, у тебя же родители далеко живут? Может, выяснишь у них, что и как?

Я кивнул, слегка растерянно. Мои родители религиозностью не отличались, даже икон в нашем доме не было. Но оголтелыми атеистами тоже не были. Старший брат отца, прошедший всю войну, говорил как-то, что «в окопах под огнём неверующих не бывает». Надо сказать, что это был единственный раз, когда дядька вспоминал о войне, а в остальное время он попросту посылал подальше. Я бы назвал своих родителей агностиками. Советское воспитание, помноженное на советское же образование, наслоившееся на крестьянские традиции.

– Сань, обещать не могу, но узнаю, – пообещал я, слегка успокоившись.

Пожалуй, Барыкин не требует от меня ничего, что противоречило бы моральному кодексу строителя коммунизма, а узнать у родителей – почему бы нет?

А друг мой словно камень