Служба продолжается - Вильгельм

Вернее, то, что от него осталось. Нижние венцы почернели и вросли в землю, крыша провалилась, одна стена лежала внутрь. В дальнем углу сохранился навес из толстых досок. Андрей остановился в двадцати метрах, оглядел подходы и только потом вошёл.

Живых следов не было. Под навесом лежала сухая сердцевина сгнившего бревна, несколько пучков старой травы и обломок деревянного корыта. На стене висела ржавая петля. Андрей посветил на неё и нахмурился.

Петлю ковали вручную. Головки гвоздей были неровными, гранёными. Можно было представить, что это историческая реконструкция, но реконструкторы обычно не бросали на берегу целый сруб гнить до основания.

Он вытащил из дерева один почти свободный гвоздь. Квадратный стержень, следы молота, толстая ржавчина. Положил находку рядом с современным мультитулом. Два предмета выглядели так, будто между ними не десятки, а сотни лет.

— Музей-заповедник, — сказал Андрей вслух. — Очень смешно.

Соловки пришли в голову не случайно. Море, низкие леса, старые постройки, погода. Он бывал на архипелаге один раз, давно, ещё молодым мичманом, когда корабль обеспечивал переход гидрографов. Видел монастырские стены издалека, ходил на катере вдоль берега, запомнил белые ночи, камень и особую северную пустоту. Но сейчас была осень, ночь и незнакомая часть берега. Узнать остров по этому невозможно.

Если это Соловки, до ближайшего населённого места могло быть и пять километров, и двадцать. Дым становился единственным ориентиром.

Под навесом можно было развести маленький огонь. Вопрос был не в возможности, а во времени. Андрей потрогал шею, оценил дрожь, попробовал быстро соединить большой и указательный пальцы. Получилось. Назвал вслух своё имя, дату рождения, должность, имена трёх последних командиров. Не запнулся. Значит, критического переохлаждения пока нет.

Он всё равно решил потратить десять минут.

Сухая хвоя занялась от огнива не сразу. Андрей мог бы использовать зажигалку, но огниво было невосполнимо только теоретически, а газ — совершенно точно. Он раскрошил сердцевину бревна, добавил тонкие ветки, прикрыл пламя куском доски. Огонь получился размером с ладонь, почти без дыма.

Андрей снял перчатки, погрел пальцы. Ближе подносить нельзя — он почти не чувствовал жара и мог обжечься. Потом расстегнул куртку, вынул мокрые носки из-под неё, разложил на доске. Пар поднимался едва заметно.

В маленьком огне было что-то издевательски домашнее.

Он вспомнил дачу отца под Лугой. Не настоящую дачу, а старый дом с печью, которую приходилось растапливать каждый приезд. Отец никогда не доверял Андрею растопку, даже когда сын уже служил и имел право отвечать за людей и оружие.

— Ты быстро делаешь, — говорил он. — А печь быстро не любит.

Отец был флотским офицером и умел превращать любое домашнее дело в проверку службы. Поленья должны лежать правильно. Зола — выгребаться без пыли. Вёдра — стоять полными. Андрей в юности бесился, спорил, потом обнаружил, что сам учит молодых складывать вещи точно так же.

Последний раз они топили ту печь вдвоём за три недели до отцовской смерти. Разговаривали о моторе старой «Нивы», о сестре, которая тогда только поступала, о ценах на доски. Ни одного важного слова. Андрей много лет считал это упущением, пока не понял: возможно, именно так и выглядел их важный разговор. Они были рядом, работали, не мешали друг другу.

Огонь щёлкнул, выбросил искру.

Андрей протянул руку и погасил её на мокрой земле.

Если он умер на складе, то воспоминание о печи было последним, чего следовало ждать после смерти. Ни суда, ни света, ни встречи. Мокрый берег, больная нога и старый гвоздь.

Верующий человек внутри него требовал хотя бы допустить невозможное. Коммунист внутри отвечал, что невозможное — это всего лишь явление, которому пока не дали объяснения. Оба сходились в одном: сидеть и ждать ответа бесполезно.

Андрей досушил перчатки настолько, насколько позволяли десять минут, затоптал огонь, залил угли двумя глотками воды и засыпал мокрой землёй. Гвоздь положил в боковой карман. Брать археологическую находку было глупо. Не взять вещественное доказательство — ещё глупее.

Он вышел из развалин и сразу услышал далёкий удар.

Не выстрел. Не гром. Один низкий металлический звук, после которого воздух ещё несколько секунд дрожал.

Колокол.

Через полминуты удар повторился. Потом ещё раз.

Три удара с равными промежутками. Сигнал или часы. Звук шёл со стороны дыма.

— Ну хоть православные, — пробормотал Андрей.

Это тоже ничего не доказывало. Колокола были не только у православных и не только в России. Но русский северный берег, поморский сруб, колокол — цепочка становилась слишком связной для случайности.

Он двинулся на звук.

Через несколько сот метров лес начал редеть. Между деревьями появилась полоса моря, дальше — чёрный силуэт острова или длинного мыса. На воде на мгновение вспыхнул зелёный огонь.

Андрей остановился.

Огонь снова вспыхнул, теперь чуть правее. Не навигационный буй: слишком высоко над водой и без привычного ритма. Затем над дальним берегом поднялась светлая линия, такая же, как прежнее сияние, но ярче. Она выгнулась дугой и на несколько секунд соединила две точки над морем.

Под дугой прошёл тёмный силуэт судна.

Мачта, короткая труба, высокий нос. Андрей успел увидеть только контур. Судно двигалось медленно, оставляя за собой тусклый белый след, словно вода в кильватере светилась изнутри. Потом облака закрыли небо, дуга погасла, и море снова стало чёрным.

Паровой катер? Старый буксир с прожектором? Туристическая декорация?

Ни одна версия не выдерживала всех деталей сразу.

Андрей отметил направление судна по компасу. Оно шло к дыму. Значит, там был порт или хотя бы пристань. Если люди на судне вооружены, он всё равно не станет подходить с автоматом наперевес. Найдёт точку наблюдения, посмотрит, решит.

В очередную остановку он включил радиостанцию всего на минуту. Сначала тот же белый шум. Затем сквозь него прошли три коротких щелчка, пауза, ещё два. Не голос и не цифровой сигнал знакомого стандарта. Могла быть атмосферная помеха. Мог — примитивный телеграфный передатчик.

Андрей сменил частоту. Щелчки пропали.

Основной аккумулятор остался на тридцати шести процентах. Он отключил станцию и сделал запись.

«Возможный импульсный радиосигнал. Наблюдалось судно. Движение к источнику дыма».

Подумал, добавил:

«Не исключать сознание после травмы».

Это была честная строка. Человек, уверенный в собственной полной нормальности после взрыва, чаще всего нормальным как раз не был. Андрей проверял себя вопросами, следил за последовательностью действий, искал провалы. Пока логика держалась. Мир — нет.

В два часа десять минут он обнаружил дорогу.

Не асфальт и не грунтовку. Две широкие колеи, укреплённые камнем и поперечными брёвнами. По ним недавно прошла тяжёлая телега: в грязи отпечатались ободья колёс, между колеями