Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

сенатор Пизон отставил в сторону кубок. — Ты весьма поспешна в своих оценках. Марк со Спуска кто угодно, только не ничтожество. Он простолюдин, поднявшийся из грязи, и при этом весьма влиятельный человек. Многие высокородные его терпеть не могут, но ему благоволит сам папа. Вам повезло, что он ведет дела семьи.

— Влиятелен? — подняла бровь Евдоксия. — Он ловкий пройдоха, Пизон. Но называть его влиятельным…

— Ты не все знаешь, любезная Евдоксия, — мягко поправил ее Пизон. — Тут многие так думали, но после того как он умиротворил Субуру, переменили свое мнение. Сам префект прошел по тамошним улицам в компании папы Бонифация. Ночью. Без охраны. А перед ними шла голая женщина, увешанная золотом. И ее не тронули! После такого уже никто в Риме не считает Марка ничтожеством. Его называют рексом Субуры. Ни один важный вопрос не решается там без его воли. Ни один человек не может заселиться в инсулу, если его люди не дадут разрешения.

— Ты сейчас пошутил, Пизон? — Евдоксия не донесла до рта кусок мяса.

— Даже не думал, — покачал головой сенатор. — Мой собственный прокуратор недавно жаловался, что человеку из Заречья не позволили снять комнату в моем собственном доме. Не обольщайтесь на его счет, благородные. Ваш прокуратор без раздумий зарежет, если понадобится. Когда он берется за дело, убитых везут телегами. Спроси у Турция Галликана. Четверо его рабов погибли в беспорядках.

— Не может быть! — воскликнула Сабина, закрыв в испуге рот.

— Поинтересуйся, дорогая племянница, что у твоего прокуратора лежит в сумке на ремне, — лениво ответил сенатор. — Там находится одна занятная штучка. И я клянусь тебе, он не раз пускал ее в ход. У Марка со Спуска хорошая репутация, с ним охотно ведут дела. Но он с необыкновенной свирепостью установил порядок в Субуре. Не забывайте об этом, когда увидите перед собой юнца, играющего вам на кифаре.

— Тогда зачем ему мы? — прошептала Сабина, а потом прикусила губу и уткнулась в блюдо с тушеной уткой. Больше она не произнесла ни слова.

* * *

Рассветный луч ударил в закрытые веки, и Марк со стоном перевернулся набок. Он не выспался. Ворочался полночи, пока не успокоился. Ну, Флора, ну сука! В воровстве его обвинила. А Сабина это слышала. Он ведь ее едва не проел глазами. Девушка расцветает на глазах. В ней нет желчной стервозности старшей сестры, и нет непосредственности сестер младших. Она ведет себя с таким спокойным достоинством, что у Марка даже сердце замирает. Он ведь из-за нее не стал переодеваться. Решил хвост распустить. А толку? Чуть вором не ославили.

— Пора, — поднялся он и пошел к рукомойнику, стоявшему в углу. Еще одно новшество, которое он никак не запустит в производство. Руки не доходят.

Он нажал на шток и ополоснулся прохладной водой. Теперь зубы почистить. Надо сказать, зубы у римлян неплохие. Потому как уход есть. И специальные палочки, и подобия щеток, и даже пасты на основе толченых раковин, меда и смол. Для отбеливания зубов использовали… та-дам!.. стоялую мочу. Ей же полоскали горло. Марк настолько далеко в вопросах гигиены не заходил. У него собственная зубная паста была. Смесь из белой глины, оливкового масла, пыли из прокаленной скорлупы и мирры. Классная штука. Вся семья теперь пользуется. Марк придирчиво посмотрелся в зеркало, выдохнул в ладошку и остался собой доволен. Жених хоть куда!

Утро на службе пролетело незаметно. Он буквально расшвырял документы, подбил складские остатки и с удовлетворением отметил, что на следующий месяц зерна хватит. А раз так, то и беспокоиться нечего. Он пек хлеб и сушил пасту, порой подкидывая заказы пекарям Субуры. Даже Захарию иногда доставалось. Пусть порадуется старик. Работа, над которой его предшественник корпел целыми днями, занимала у него час-другой. Все же знание бухучета и арабские цифры изрядно экономили время. А раз так, чего высиживать…

— Господин диспенсатор! — в кабинет просунул голову гонец епархии и протянул таблицу. — Письмо вам из Крустумерия.

— Письмо, ишь ты! — удивился Марк и разломил печать.

'Флавию Марку, распорядителю вспомоществования бедным, от Анфима, вилика Крустумерийской виллы. Здравствовать.

Господин! Пишу, как ты велел, не скрывая ни доброго, ни дурного. По твоему распоряжению мы приняли двадцать пар волов да четыре пары запасных, тяжёлые плуги, бороны, мотыги и прочий кузнечный инструмент. Всё записано на восковых табличках при свидетелях. Коров также получили и разместили по дворам. За это благодарят тебя даже те, кто прежде роптал.

Но с товариществом вышла беда. Я трижды собирал колонов у старого амбара и объяснял им твои слова: что земля останется церковной, что треть урожая пойдёт церкви, а остальное люди разделят между собой по справедливости. Они слушали молча, а потом начался крик. Каждый держится за свой клочок сильнее, чем за собственную жену. Один говорит: «Я землю от отца получил». Другой кричит: «Сосед ленив, а есть будет из моего мешка». Старики вовсе твердят, что так жили их деды, и что менять ничего нельзя.

Хуже всего то, что сбежали две самые крепкие семьи. У каждого было по три взрослых сына и лучшие волы по всей округе. Ночью собрали пожитки, а утром мы нашли пустые хижины. Говорят, ушли на соседнюю виллу к Валериям, где всё осталось по-старому, и никто не требует складывать урожай в общий амбар. Догонять я их не посмел. Без твоего слова не хочу начинать вражду с сенатором. Теперь люди ещё больше испугались. Одни шепчут, что церковь хочет снова сделать их рабами. Другие говорят, будто общий хлеб — хитрость, чтобы потом отнять у всех землю разом.

Я, господин, не отступаю. Пахоту начали, плуги показали себя на диво хорошо. За один день они проходят столько, сколько старая соха едва осиливала за два. Люди сами это увидели и теперь спорят меньше. Но я не знаю, как сломить их недоверие.

Прикажи: держаться ли прежнего замысла, или пока оставить каждому его участок, объединив только волов и плуги. Мне кажется, к общему хозяйству люди еще не готовы, а вот общие упряжки возьмут хоть завтра.

Да хранит тебя Господь. Анфим, вилик Крустумерийской виллы'.

— Во дела! — Марк откинулся на спинку стула. — Из хороших новостей только одна: меня теперь величают Флавием. Остальное — полное дерьмо. Еще и две крепких семьи сбежали к сенатору. Тот убьется насмерть, но не выдаст. На преступление пойдет, чтобы колонов получить.