Митяй - Дмитрий Лифановский

кожей сидений салона, разминая затёкшие ноги. На меня тут же обрушился хор кузнечиков, разносящийся в прозрачном, пахнущем навозом и полынью воздухе. Придержав тяжёлую дверцу и, по привычке из прошлой далёкой жизни, подав изумлённой моей галантностью тётке руку, я повернулся к вышедшему из машины вслед за нами агроному.

— Спасибо б-б-большое, Тихон Лукич, — старательно, борясь с проклятой запинкой, выговорил я, глядя ему прямо в глаза. Митькина застенчивость боролась во мне с привычками взрослого мужика. Плюнув на робость, я протянул мужчине руку, и агроном, чуть удивившись, осторожно, но уважительно сжал мою узкую мальчишескую ладонь.

— Спасибо, Тихон Лукич, — вторила мне Зинаида, — выручили нас.

— А чего ж не довезти-то, если по пути? — крякнул Лукич, доставая наши вещи. — Люди мы свои, советские. Обживайся, парень. Выздоравливай, — в его взгляде мелькнуло и тут же пропало суровое сочувствие, — и обращайтесь, если что. Слышь, Зинаида?

— Спасибо, Тихон Лукич, — еще раз поблагодарила тетка.

Я тоже благодарно кивнул.

— Давай, помогу в дом занести? — предложил агроном, видя как я подхватываю чемоданы…

— Н-не надо, — мотнул я головой. Было неудобно напрягать такими мелочами этого хорошего и, наверняка, очень занятого человека. — Сам справлюсь.

— Ну, бывай, Митяй! — он тепло улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сел за руль. «Победа», взревев мотором, сдала назад, и выехав на центральную улицу, исчезла из виду.

— Доехали, — с облегчением выдохнула Зинаида и, откинув ржавый крючок, распахнула калитку.

Наконец, можно спокойно оглядеться по сторонам.

В своей прошлой жизни я был городским до мозга костей. Родился в панельной девятиэтажке, вырос среди асфальта, стекла и бетона. Все мои познания о деревне ограничивались просмотром сериала «Участок», который мы как-то смотрели с Ленкой. Реальность, распахнувшаяся передо мной сейчас, не имела с этими картинками ничего общего.

Я медленно обвел взглядом переулок. Одинаковые как близнецы заборы, за которыми белели свежей побелкой дома с такими же одинаковыми голубыми ставнями. Крыши, где-то крытые по-старинке горбылём, где-то шифером, указывали закопчёнными печными трубами в безоблачное небо. Дворы добротные, обжитые поколениями, в каждом баня, сарай, аккуратные рядки грядок и цветы. У каждого сарая высились аккуратные поленницы дров.

Кое-где на улице у самого забора валялись ещё не колотые берёзовые чушки, ожидающие крепкой мужской руки. На штакетнике, будто музейные экспонаты, висели тяжелые, закопчённые до антрацитового блеска чугунки и ухваты.

Самый запущенный, заросший сорняками двор оказался у тетки. Сразу видно — мужчины у родственницы нет.

Забора не видно из-за бурьяна. Покосившийся деревянный туалет с хлопающей от ветра серой дверью. Несколько заросших сорняками грядок, на которых среди густой лебеды угадывались зонтики укропа. Сарай, судя по обвалившейся печурке и сваленным в углу мискам, старому дырявому чайнику и нескольким, помнящим ещё Ермака, котелкам, бывший некогда летней кухней.

— Митя? Ты чего замер? — окликнула меня Зинаида, — Устал? Ничего, сейчас домой зайдём, я тебя молочком холодным напою с хлебушком. Отдохнёшь. Только к тётке Лене сбегаю. У неё самое вкусное молоко. Я всегда беру.

Я перевел взгляд на её сияющее, счастливое лицо, на котором не было и тени той тоски, что раздирала сейчас меня. Для неё это был дом. Родной, любимый. А для меня… Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие терпким воздухом с ароматом полыни, дыма и старого куриного помёта. И, медленно выдохнув, не в силах сдержать рвущуюся наружу горькую иронию, тихо, едва слышно, одними губами, чтобы не расстраивать тётку, пробормотал сам себе под нос, охарактеризовав новую для себя реальность:

— Д-д-да уж… Это не Рио-д-д-де-Жанейро…

[i] Здесь имеются в виду села, заселенные старообрядцами.

Глава 6

Домишко у тёти Зины оказался небольшим, но на удивление уютным. Маленькая верандочка, застеклённая мелкими квадратиками, насквозь продувалась сквозняками. Внутри едва помещался узкий стол, накрытый старой клеёнкой — пыльной, выцветшей от времени, с краями, завернувшимися в трубочку.

На столе — старенькая электроплитка с открытой спиралью, пузатый алюминиевый чайник со следами жёсткой накипи у носика, тяжёлая чугунная сковорода, помнившая, наверное, ещё довоенные времена, и небольшая, белая эмалированная кастрюлька с отбитым краем крышки и трогательными голубенькими цветочками на боку. У стола — пара расшатанных деревянных табуреток.

У дальней стены приютилась металлическая койка с тускло сияющими хромом тяжёлыми шариками на окрашенных в унылый больнично-зелёный цвет железных спинках. Под потемневшим от времени деревянным потолком, высохшие до состояния прутьев пучки каких-то лечебных трав, источавших горьковатый аромат. Среди них вольготно разместился огромный мохнатый паук, раскинувший свою геометрически выверенную сеть.

Я осторожно, бочком, прошмыгнул мимо этого восьмилапого квартиранта. Ещё не хватало, чтобы эта мохнатая тварь свалилась мне за шиворот. Паук, впрочем, отнёсся к моему вторжению с полным равнодушием, лишь слегка пробежался к центру, проверяя, не претендую ли я на завернутых в коконы здоровенных мух. Я не претендовал. И хозяин паутины, успокоившись, вернулся на насиженное место.

Маленькие, тёмные, пропахшие мышами сенцы. Прибитая прямо к бревенчатой стене необструганная доска с криво наколоченными длинными гвоздями, с успехом заменявшая вешалку. На ней сиротливо висели выцветший плащ песочного цвета, тёмно-синее демисезонное пальто с торчащим из правого кармана сухим жёлтым пучком пижмы и чёрный, почти новый ватник.

Вдоль стены притулилась сколоченная из толстого горбыля низкая скамья, под которой валялась обувь: две пары калош, кирзовые сапоги, старые, потерявшие форму ботинки со стоптанными задниками. В самом конце этого строя скромно стояли подшитые серые валенки, ожидавшие зимних холодов. И только симпатичные бежевые туфельки на невысоком каблучке пылились, аккуратно поставленные чуть в стороне. Рядом с ними лежала покрытая слоем пыли мышеловка, с высохшим, обкусанным грызунами кусочком древнего, как Вселенная, сыра.

В небольшом тёмном закутке, куда почти не доставал свет из узкого оконца, притаился массивный сундук, обитый потемневшими от времени железными лентами, похоже, попавший сюда прямиком из сказок Роу. Рядом с ним едва приметная в темноте лестница на чердак. Я мысленно сделал зарубку: обязательно заглянуть наверх. В таких вот чердачных недрах порой хранятся настоящие сокровища — старые письма, фотографии, подшивки газет, а то и вовсе что-нибудь неожиданное, вроде спрятанного ещё в Гражданскую оружия или сныканных на чёрный день царских червонцев. Хотя, если честно, вряд ли. Скорее всего, там просто многолетняя пыль, мышиные гнёзда и высохшие трупики ос.

Низкая, обитая потёртым дерматином дверь из сеней вела в небольшую комнату, которую в таких домах принято с гордостью называть залом. Сразу у входа справа кирпичная печка с обвалившейся кое-где штукатуркой