Митяй - Дмитрий Лифановский

протяжный облегченный вздох человека, скинувшего с плеч неподъемный груз. Ладно. Вру. Не слышал я никакого вздоха. Но он точно был, я в этом абсолютно уверен. Потому что сам вздохнул точно так же.

Глава 5

Огромный и гордый, словно индейский вождь, степной орёл лениво взмахнул могучими крыльями и, описав плавную дугу, тяжело опустился на гранитный останец, одиноко торчащий из ровной, как столешница, целины. Этот камень помнил копыта скифских коней, полчища гуннов и бесчисленные тумены Потрясателя Вселенной Чингис-хана. Но птице не было никакого дела до человеческой истории — для него имели значение лишь восходящие потоки горячего воздуха, безграничный простор да звенящая тишина неба.

Встряхнув перьями, орёл важно, по-хозяйски осмотрел свои бескрайние владения. Горизонт уже начал подрагивать, собираясь в плотное марево, обещавшее немилосердный полуденный зной. Не найдя повода для беспокойства, повелитель неба издал отрывистый клёкот, потонувший в пахнущем полынью, густом воздухе, насупился, втянул голову в плечи и, прикрыв янтарные глаза, погрузился в медитацию.

Древняя, как сама Земля, степь вздохнула сухим, обжигающе горячим ветром, погнав по иссохшей земле лохматые, колючие шары перекати-поля. Они неслись, подпрыгивая на невидимых кочках, словно стайка испуганных степных духов. Закачала серебристыми ветками раскидистая джида — единственное дерево на многие версты вокруг.

Это движение вызвало настоящий переполох у стаи серых ворон, жадно обклёвывающих бурые, несозревшие, но уже сладковатые ягоды. Птицы загомонили, захлопали крыльями, устроив громкую суетливую перебранку. Вождь приоткрыл один глаз, надменно, с нескрываемым презрением взглянул на крикливых соседок и повернулся к ним спиной.

Всё здесь шло заведённым порядком, как шло сотни, тысячи лет. Все те же солнце, ветер, редкая трава да мелкий колючий кустарник, цеплявшийся за жизнь на этой прокалённой земле. Степь не знала спешки. Спешка была ей чужда, как чужд неподвижному седому камню торопливый бег весеннего ручья.

Но покой этот длился недолго. Где-то на горизонте, там, где дрожащее небо сливалось с бурой землёй, возникло чёрное облачко. Оно поднималось в пронзительно чистое, глубокое голубое небо, истончаясь и растворяясь в нем.

Потом появился звук. Далекий, глухой, нарастающий с каждой секундой. Звук наливался силой, обретал механическую, безжалостную размеренность, и вот уже воздух задрожал в такт тяжёлому металлическому перестуку.

Вороны сорвались с джиды разом и серыми рваными тряпками заметались над степью, горланя так, будто наступил конец света. Орёл нехотя расправил крылья и с оскорбленным видом снялся с останца. В несколько сильных взмахов он поднялся над степью, поймал горячий восходящий поток и принялся нарезать широкие, неторопливые круги, свысока глядя на грохочущую чёрную змею, стремительно ползущую по сверкающим металлом рельсам, рассекающим степь надвое.

Окутавшись дымом и паром, пришелец с огромной, потускневшей от пыли красной звездой впереди заскрежетал тормозами. Состав содрогнулся, лязгнул сцепками, постепенно замедляя ход, пока окончательно не остановился посреди безлюдной степи.

Дверь одного из вагонов открылась с резким металлическим лязгом. Из тёмного, пахнущего углем, махоркой и едой провала тамбура на сухую, потрескавшуюся землю ловко выпрыгнул худощавый паренек лет тринадцати. Юный пассажир тут же подал руку и помог вылезти из вагона женщине лет двадцати пяти в голубом, слегка измятом после долгого пути крепдешиновом платье и светлой косынке. Вежливо, но весьма настойчиво оттерев её от вагона плечом, юноша принял у проводника два фибровых, видавших виды чемодана со стёртыми металлическими уголками и старый, пестрящий заплатками, выгоревший на солнце солдатский вещмешок.

В дверной проём высунулся улыбающийся молодой человек с щеголеватыми усиками щёточкой. Он добродушно попрощался с вышедшими, пожелал удачи и взмахнул свёрнутым жёлтым флажком. Паровоз запыхтел, огласил степь мощным ревом, отвечая прощально машущей машинистам женщине, и, лязгнув железом, медленно покатился вперёд. Постепенно набирая ход, он продолжил путь к далёкому горизонту.

Два человека с вещами остались посреди безлюдной степи. Звенящая тишина мгновенно сомкнулась вокруг них, как только стих перестук колёс. Только стрекот кузнечиков заполнял образовавшуюся пустоту.

* * *

— Ну, вот, мы и дома, — счастливо глубоким певучим голосом протянула Зинаида, обводя взглядом бескрайние просторы, в которых пока не было ни намёка на жильё.

— Д-д-да? — я скептически вскинул бровь и оглядел безлюдную, выжженную солнцем степь, где глазу не за что зацепиться. — А где д-д-дом-то, т-теть Зин? Одни колючки, д-д-да вороны, вон, горланят, как п-п-потерпевшие.

— Да тут чуть-чуть осталось, — отмахнулась Зинаида, ничуть не смутившись моим скепсисом. — Сейчас на просёлок выйдем. Там обязательно кто-нибудь в Зимиху ехать будет. Подберут нас, вот увидишь.

— А если не п-п-подберут? — упрямо насупился я, оценивая вес чемоданов. Так-то ничего страшного — дотащим. Но больно уж солнышко припекает.

— А если не подберут, ножками дойдём, — усмехнулась тетка, но тут же её лицо изменилось. Она заботливо, с виноватым видом посмотрела на меня. — Ты дойдёшь? Как себя чувствуешь? Голова не болит, не кружится? А то, знаешь что, лучше посиди тут в теньке, вещи посторожи. Я быстро до поселка добегу, это недалеко, а там найду машину или подводу какую, и вернусь за тобой.

— Нормально все, т-теть Зин, — недовольно скривился я. Осточертела уже эта чрезмерная опека. — Я же говорил. Д-д-давно уже всё п-прошло.

— Прошло ему, — покачала головой женщина, с щемящей нежностью глядя на упрямца. — Заикаешься, вон. Сипишь, до сих пор, как старый дед.

— Временно же, — я нервно дернул плечом. Заикание раздражало, как ночной комар. А ведь впереди школа. Митяй уже паникует. Было бы из-за чего дергаться. Будут дразнить? И пусть себе. Дело́в-то куча. Самым активным дать по лицу, остальные сами успокоятся. Только объясни всё это мальчике внутри меня. — Д-д-доктор же ясно сказал — нервное это. П-п-пройдёт со временем. А горло так и вовсе не болит уже п-п-почти.

— Горе ты моё луковое, — взгляд женщины затуманили внезапные слёзы. Рука ласково легла на макушку парня, а затем резким, шутливым движением натянула ему кепку на самый нос, чтобы он не увидел предательскую влагу в её глазах.

Хорошая она. Славная. Возиться со мной, как мамка родная. Думал, бояться меня начнет после происшествия в поезде. А как же! Контуженный племянник кинулся с ножом на взрослого! В двадцать первом веке уже потащили бы к психологу, а то и к психиатру. Набежала бы куча бездельников из опеки, полиции, юстиции и еще бесы их знают откуда. А тут хоть бы хны. Начальник отдела реально переживал, что пришлось забрать у меня финку, потому как она об отце память. Зинаида поговорила только, пока в