Митяй - Дмитрий Лифановский

И все равно Зинаида держалась молодцом. Пила чай мелкими глотками, вздрагивала от резких звуков хлопающих дверей, но не плакала и не билась в истерике.

Мы просидели в компании дежурных почти полтора часа. За это время вокруг симпатичной, хоть и перепуганной насмерть училки павлинами кружили два молоденьких лейтенанта, по-детски недоумевая, почему эта красивая гражданочка не обращает на их бравый вид ни малейшего внимания. А гражданочка просто была ни жива ни мертва от страха.

Кабинет начальника отделения встретил нас табачным дымом, клубящимся в тусклом свете настольной лампы стоящей на массивном столе, заваленном папками. Хозяин кабинета внешне доверия не вызывал от слова совсем. Громкоголосый, абсолютно лысый, с красными рачьими глазами навыкате и кривым, расположенным немного по диагонали тонкогубым ртом.

Зинаида, переступив порог, сразу сжалась и посмотрела на него затравленным зверьком. Однако майор Филипенко оказался вполне нормальным, адекватным дядькой, просто уставшим и замотанным дежурством.

— Ну что, пионер-герой, — голос у майора оказался под стать внешности, хриплый и громкий. — Рассказывай, как ты Пашу Алмаза взял, за которым вся советская милиция гонялась полгода по всему Союзу.

Он попытался добродушно улыбнуться, обнажив кривые прокуренные желтые зубы. Да, дядя! Твоей улыбкой только бандитов пугать, заикаться начнут, как я.

— Д-д-да я же все подробно рассказал т-т-товарищу П-п-потапову, — просипел я, напуская на себя вид перепуганного до смерти мальчишки. — Вон в рапорте все н-написано, — я кивнул на знакомые, исписанные химическим карандашом листки сероватой бумаги, лежащие на самом краю стола майора.

— Да ты не волнуйся, парень, — расценил он мое заикание по-своему, видимо, решив, что пацан перенервничал. — Никто тебя ругать и наказывать не собирается. Тебя не ругать, а награждать впору, — майор гулко хохотнул, откинувшись на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его грузным телом. Твою дивизию! Лучше бы ты, дядя, вообще не улыбался и не смеялся. Вон, Зинаида Михайловна аж с лица спала, побледнела еще сильней, хотя, казалось бы, куда уж больше-то.

— Контуженный он, — неожиданно резко, с надрывом вступилась за меня тетка, словно бросаясь на амбразуру. — Потому и заикается!

— Контуженный⁈ — и без того вытянутое лошадиное лицо Филипенко вытянулось еще сильней, густые брови поползли на лысый лоб. — В смысле… того? — с истинно ментовским тактом и грацией слона он покрутил над столом растопыренной пятерней, а его внимательный, цепкий взгляд скользнул по моему лицу, оценивая степень моей нормальности.

— Того — это вы тут все! — накопившийся за эти сумасшедшие часы стресс у молодой женщины ожидаемо нашел выход, вылившись во вспышку агрессии. Защитный материнский рефлекс сработал на все сто. — Снарядом контуженный. Немецким! С войны остался. Мальчишка мать с сестрой потерял, круглым сиротой остался, в поезде его чуть какой-то бандюга уголовный не убил, а теперь еще в милиции среди ночи допрашивают! Совесть у вас есть вообще⁈

— Э-э-э, — откровенно растерялся майор под напором разъяренной советской учительницы, инстинктивно вжав голову в плечи. — Вы, это самое, успокойтесь, гражданочка…

— Я вам не гражданочка! — лицо Зинаиды пошло неровными красными пятнами, губы побелели от гнева. Она подалась вперед, и казалось, сейчас накинется на бедного.

— Извините, — майор торопливо кинул быстрый взгляд в лежащую перед ним бумажку. — Зинаида Михайловна. Поверьте, никакого допроса нет и быть не может в принципе.

— Т-т-теть Зина, нормально все. Т-т-товарищ майор п-п-просто делает свою работу, — я тихонько тронул ее за руку, стараясь погасить конфликт в зародыше.

Филипенко посмотрел на меня с бесконечной теплотой и искренней признательностью спасенного утопающего. Подскочив со своего скрипучего места с проворством, неожиданным для его комплекции, он быстренько налил из пузатого стеклянного графина, стоящего тут же рядом на тумбочке, в граненый стакан воды. Протянул Зинаиде.

— Вот, попейте, пожалуйста. Я все понимаю, ситуация из ряда вон выходящая, неприятная. Но мне по долгу службы обязательно нужно опросить Дмитрия. Поймите меня правильно. Тем более, у арестованного Бабушкина зафиксировано ножевое ранение, и он утверждает, что нанес его ему именно ваш племянник. Даже заявление, вот, написать изволил, грамотей, — майор с брезгливым выражением лица вытащил из тоненькой стопки бумаг желтоватый лист, исписанный синими чернилами, корявым, прыгающим почерком, с жирными кляксами на полях.

— Не надо мне вашу воду! Напилась уже! Вот где у меня ваши чаи и ваши допросы! — она резко провела ребром ладони по своему тонкому горлу. — Ничего он никому не наносил! И даже если так — Диме всего тринадцать лет, он ребенок, а этот ваш бандит — здоровенный взрослый мужик. Он чуть не задушил мальчика! Вы посмотрите на его шею!

— Вот именно это мы и должны с вами зафиксировать на бумаге, чтобы у прокурора вопросов не было, — снова попытался дружелюбно улыбнуться майор. Зинаида при виде этой гримасы опять сжалась в комок, вжавшись в спинку стула. Да что же ты делаешь, товарищ Филипенко! Она же только-только в себя приходить начала! От твоей же радушной улыбки даже граф Дракула поседеет и в гроб спрячется!

— Вы спрашивайте, т-т-товарищ майор. Я все расскажу, честное п-п-пионерское, — вздохнул я, понимая, что надо заканчивать этот балаган как можно скорей.

Посадят, так посадят. В конце концов, в колонии для малолетних тоже люди живут. Не пропаду. Опыт выживания в замкнутых мужских коллективах с жесткой иерархией у меня огромный. Правда, если о моем поступке узнает Алмаз и его дружки, вряд ли я оттуда выйду на своих двоих. Кинет маляву на зону, и аля-улю, гони гусей — кончился Митька Жуков, а вместе с ним и сознание старшины Пахоменко из двадцать первого века. Зарежут где-нибудь в душевой.

Но всё же вряд ли. По глазам Филипенко видно — не собираются менты меня прессовать и дело шить. Вообще, надо признать, на удивление человечно к нам здесь отнеслись. Без хамства. Я такого искреннего участия от сотрудников российской милиции, а потом и полиции отродясь не встречал.

— Т-т-тетя Зина, — я посмотрел на Зинаиду снизу вверх, состроив самую несчастную и умоляющую рожицу, на которую был способен.

Самое интересное и пугающее одновременно — мне совершенно не приходится притворяться, чтобы быть ребенком. Физиология берет свое. Режим испуганного мальчика Митяя включается сам, автоматически, когда этого требует обстановка. Я просто отпускаю контроль, и тело делает все само.

Женщина тяжело вздохнула, нахмурилась, окинув недовольным, колючим взглядом сначала съежившегося майора, потом перевела глаза