Митяй - Дмитрий Лифановский

Омске в вокзальном ресторане сидели о том, что резать людей не хорошо и больше эта тема не поднималась. И всё! Никаких стрессов у деточки, никаких депрессий! И мне это нравится! Я уже и забыл, что так можно!

— П-пойдём что ли? Чего стоять-то, — я закинул вещмешок на плечо, в руки взял чемодан. Тот что потяжелей.

— Куда схватил тяжесть такую⁈ — тут же взвилась Зинаида, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и бросилась отнимать чемодан. — Отдай сейчас же!

— П-пойдём, теть Зин, — увернулся я от ее загребущих ручек. — Устану — отдам.

И, не дожидаясь дальнейших споров, потащился, загребая растоптанными ботинками степную пыль, к виднеющейся вдали полосе каких-т жухлых фантастического вида корявости кустов.

— Куда⁈ — со смехом и лёгкой паникой остановила его женщина. — Нам в другую сторону! — она махнула рукой за железную дорогу.

Там, как раз, разрезая степное марево бликами отражающегося от хрома бамперов и стекол солнца, и оставляя за собой густой шлейф желтоватой пыли, подпрыгивала на невидимых отсюда ухабах песочного цвета «Победа».

— Эй! Эгэ-гей! — тут же закричала Зинаида, бросив свой чемодан, и запрыгала, размахивая обеими руками, словно потерпевший кораблекрушение матрос, увидевший на горизонте белые паруса.

Водитель, заметив людей, резко ударил по тормозам. Машина клюнула носом, пошла юзом, подняв ещё больше пыли, и замерла. Спустя мгновение, мотор натужно зарычал, и «Победа» снова тронулась. Съехав с накатанной дороги, она повернула и, переваливаясь на неровностях, прямо по жёсткой сухой траве направилась к нам.

— Это же Лукич! — забыв про недавние слёзы, широко, искренне и радостно улыбнулась Зинаида, узнав человека за рулём. Лицо её засветилось счастьем от встречи с земляком. — Агроном наш! Повезло-то как, Митька! До самого дома теперь доедем.

«Победа» замерла с той стороны путей. Открылась водительская дверца, и на белый свет выбрался кряжистый мужик за пятьдесят с обветренным, словно дублёная кожа, лицом и седыми, прокуренными до желтизны усами.

— Здравствуйте, Зинаида Михайловна! Приехали! — прогудел он густым баском и расплылся в добродушной улыбке, — а это Ваш племянник? — он с лукавой искоркой посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Тихон Лукич, — радостно отозвалась тетка, — приехали. А это Митя. Дмитрий. Митя, это Тихон Лукич, наш агроном и просто замечательный человек! — в голосе Зинаиды было столько тепла, будто она встретила очень близкого, горячо любимого родственника.

— Ну, будь здрав, Дмитрий, — агроном протянул мне огромную заскорузлую ладонь с потрескавшимися пальцами.

— Здравствуйте, Т-т-тихон Лукич, — моя ладонь буквально утонула в огромной лапище.

— Зинаида Михайловна, — агроном галантно выхватил у тетки чемодан и подойдя к «Победе» открыл переднюю дверцу, — пр-р-рошу, — «р» у него получилась мощная, раскатистая, как канонада или майский гром. Закинув чемодан в довольно вместительный багажник, наполовину забитый какими-то железками и, мешками. К первому чемодану последовал второй и мой вещмешок. — Давай, Митька, ныряй назад. Там у меня, правда, пшеница, ну да ничего — поместишься. Ты худенький. Откармливать тебя надо, — он добродушно усмехнулся в усы и распахнул салон.

В нос ударило запахом бензина, кожи, солнца и пыли. Половину дивана занимал огромный сноп пшеницы, уложенный на расстеленную рогожку. На полу лежал такой же сноп, но немного другого цвета, и колосья были не похожи. Более рыхлые и усатые.

— Видал, — агроном гордо кивнул мне на колосья, — каков урожай уродился. От це рожь, — он указал на пол, — а це пшеничка.

— Знатный, — кивнул я, абсолютно не имея представления так это или нет. Но раз агроном так гордится, то наверняка, как минимум, неплохой

Что это он на суржик перешёл? Вроде только что нормально говорил. Потом я узнал, что здесь все так говорят, на дикой смеси хорошего русского, татарского, легкого суржика и алтайского говорка с его смешными «каво» и «бздунишей». Слишком много разного народа тут перемешалось за последние триста лет.

Здесь соседствовали немного разухабистые гостеприимные татарские деревеньки, аккуратные, чистенькие, прилизанные немецкие поселения, и дремотные, замкнутые, погруженные в себя и свой быт кержацкие[i] села. В конце сороковых появилось много ингушей и чеченцев, высланных с Кавказа. Эти всегда держались на особицу, стараясь не смешиваться с местными. Даже с единоверцами татарами. А после 1954-го, когда Хрущев объявил программу освоения целины, в здешние места хлынул поток украинцев, которых и до того в Сибири и на Алтае было не мало.

Но это я забегаю вперед. А пока мы неторопливо, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, пылили по голой, унылой, как лунный пейзаж степи. Агроном увлеченно расспрашивал Зинаиду о поездке, сочувственно цокал языком, когда она рассказывала, о том, как ухаживала за мной в больнице и бегала по инстанциям с бумажками. И восхищенно мотал головой после рассказа о задержании бандита. Минут через двадцать, миновав небольшой пригорок, мы увидели длинную, явно искусственно засаженную лесополосу, и бескрайние теряющиеся за горизонтом поля.

— Смотри, Митяй, какие поля! — вдруг обернулся ко мне Тихон Лукич, его глаза сверкали гордостью. — Это только одни участок. У нас совхоз один из крупнейших в крае! И лучшие урожаи тоже у нас!

Я изобразил на лице восторг. И промолчал. Ну а что мне говорить? Я тут человек новый. Причем не только в этих местах, но и в этом времени.

— У вас на Смоленщине, поди, таких нет? — не унимался Лукич.

— Нет, — согласился я. — Леса б-больше.

— У нас тоже лесов хватает. Но то на востоке. В Сорокинском, да Тальменском районах, — просветил меня Лукич.

Поселок появился, сразу, как только закончились поля. Сначала из-за колосьев показались пирамиды крыш, а потом и сами дома. Широкая грунтовая укатанная до твёрдости бетона улица, по которой ветер лениво гонял мелкую, как мука, пыль ровной стрелой вела вдоль деревянных, окрашенных чаще в синий или зеленый цвет заборов, за которыми виднелись добротные дома с украшенными ромбиками и квадратами ставнями.

Людей почти не было видно. Только на стадионе у проплывшей за окном новенькой одноэтажной деревянной школы пацаны гоняли мяч, а чуть в стороне от них прыгали в классики девочки. Сразу за школой «Победа» свернула в узкий зеленый проулок и, проехав три ограды, остановилась у выцветшего покосившегося забора, с заросшими бурьяном воротами и узенькой калиткой с прибитым к ней жестяным почтовым ящиком.

— Прибыли, Зинаида Михайловна! — прогудел он, выключая двигатель.

Я выбрался из душного, пропахшего бензином и разогретой