Митяй - Дмитрий Лифановский

Костика и уставшей тётки Полины, я как-то упустил, с головой уйдя в свои мрачные мысли. Вроде не подрались, матом друг друга не крыли, не поругались. Да и видно было с самого начала, что женщина не ради пустого спора завелась. Просто душа у неё за свое дело болит. Ну а Костик просто молодой городской идеалист, не видевший жизни дальше университетской аудитории и палатки в Крыму. Пройдёт с годами это у него. Жизнь обломает, набьет шишек, и станет он обычным циником. К сожалению.

За окном тем временем незаметно опустились густые сумерки. Жара спала, в приоткрытое окно потянуло ночной прохладой и сыростью. Вагон погрузился в полумрак. Тускло горели только дежурные плафоны под потолком. Веки стали наливаться тяжелым свинцом. Пришлось всё-таки слезать со своего Эвереста: перед долгим сном организм настоятельно требовал заглянуть на горшок, пока там свободно.

Целинники уже отрубились, храпели на весь вагон, благоухая тяжелым, настоявшимся перегаром, замешанном на луке. Люди тоже потихоньку укладывались спать. На обратном пути из туалета зацепился взглядом за двух мужичков, присевших на свободную нижнюю боковушку возле титана. Новые. Не видел их раньше в вагоне. Интересно, когда сели? Вроде, не было остановок.

Один был совсем молодой дёрганый, весь какой-то шарнирный пацан лет семнадцати-восемнадцати. Худой, как жердь, в широких штанах. Явно из приблатнённых. Он постоянно крутил в пальцах папиросу, ощупывая бегающими глазками вагон.

А вот второй кадр был куда более интересный и опасный. Лицо неприятное, узкое, хищное, как у хорька. На фалангах пальцев отчетливо виднелась синева наколок. И глаза такие рыбьи, пустые и в то же время невероятно цепкие, оценивающие. Серьёзный дядя. Воровской масти, судя по выбитым крестам на костяшках.

Проходя мимо, я почувствовал, как он скользнул по мне царапающим, холодным взглядом, задержался на секунду, оценивая, и тут же надвинул свою бесформенную коричневую кепку на самый лоб, сделав вид, что спит. Плохие попутчики. Очень плохие. Не нравятся мне они.

Вернувшись в свой отсек, я забрался наверх. Соседи уже спали. Зинаида с Ирочкой тихо посапывали, накрывшись тонкими простынями. Захар, раскинувшись на боковушке и свесив руку вниз, посвистывал носом, иногда смешно подхрюкивая сквозь приоткрытый рот. Долговязый Костик кое-как скукожился на верхней боковой полке в позе эмбриона, повернувшись спиной в проход. Полина храпела, но в меру — не как трактор, зато на хорошую бензопилу вполне тянула. Лишь бы сильней не завелась, она может, я это уже знал. Прошлой ночью намучались. Ничего, потерплю, если что — эта ночь у нас в поезде последняя. Скоро будем в Омске, а там уже и до нашей Татарской рукой подать — меньше двух часов.

Под монотонный перестук колёс на стыках и мерное покачивание вагона я задремал. Спал чутко, армейская привычка никуда не делась даже в новом теле. Проснулся от какого-то невнятного шебуршания внизу. Тихого, едва уловимого шороха, который выбивался из общего звукового фона спящего поезда. Открыл глаза, не меняя позы и дыхания.

В проходе, прямо напротив меня, опершись рукой с синими наколотыми перстнями на край моей полки, стоял виденный мной давеча возле титана урка в коричневой кепке. А его молодой, дерганый напарник в это время, присев на корточки, тихонько тащил из-под нижней полки Захара его новенький чемодан. В ту же секунду, повинуясь какому-то животному инстинкту, урка поднял голову, и мы встретились с нми взглядами.

Я не успел даже дернуться. Бесшумно, словно ночной призрак, бандит перетёк в наш закуток, и у меня перед глазами, в тусклом свете вагонного ночника, тускло сверкнула узкая сталь заточки.

— Тихо, пионер, тихо, — засипел он едва слышно, наклонившись ко мне и обдав густой, тошнотворной вонью гнилых зубов, немытого тела и табака. — Вякнешь — попишу!

Я инстинктивно заёрзал спиной по жесткой стене, вжимаясь в нее и пытаясь хоть на миллиметр отодвинуться от подрагивающего у моего лица лезвия.

— Не дёргайся, шкет, — опять раздалось змеиное шипение. Острие заточки слегка кольнуло меня в ключицу через ткань рубашки. — Будешь паинькой — останешься живой.

Я бы, может быть, ему и поверил. Если бы был настоящим тринадцатилетним Митяем, напуганным до икоты. И если бы не поймал его взгляд из-под козырька кепки. Холодный. Равнодушный. Проверять на своей шкуре, выполнит он своё обещание или нет, как-то совершенно не хотелось.

Мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. Что делать? Оттолкнуть его ногой? Так он, по сравнению с моим щуплым телом, лось здоровый. Пока буду бить, он успеет резануть по горлу. Закричать? Та же беда. Мысли метались в черепной коробке, ища выход из тупика. Ещё и правая рука, которую я во сне засунул под подушку, подзатекла от неудобной позы, заколола противными мелкими мурашками.

Пытаясь прогнать онемение, я осторожно, чтобы не привлечь внимание урки, зашевелил пальцами, сжимая и разжимая кулак. И наткнулся на гладкую рукоять. Финка! Я же её тогда, так и не убрал в сидор. Забыл, заслушался соседей, задумался о своей прошлой жизни. А сейчас моя рассеянность оказалась, ой как, кстати.

— Ну что ты там возишься? — урка недовольно, не поворачивая головы, зыркнул вниз на своего напарника.

Тот как раз вытащил чемодан Захара из-под полки и, тяжело дыша, поднимался с корточек. Внимание бандита на долю секунды переключилось. Рука с заточкой, нависшая надо мной, чуть дрогнула и отклонилась.

Сейчас или никогда. Второго шанса не будет.

Я уже потихоньку, миллиметр за миллиметром, вытянул финку из ножен. Кисть слушалась уже лучше, по крайней мере, несмотря на лёгкое покалывание в пальцах, рукоять я сжимал вполне уверенно.

Хлёстко, всем телом вложившись в удар, словно разжатая стальная пружина, я выкинул из-под подушки правую руку. Вонзил блеснувшую в полумраке вагона сталь в предплечье бандита. Идеально было бы, конечно, загнать под ключицу или в шею, чтобы наверняка, да побоялся не достать.

Лезвие вошло в мясо с влажным хрустом. Вор глухо, по-звериному взвыл. Заточка выпала из его разжавшихся пальцев и звякнула о край столика. Только вместо того, чтобы отшатнуться, он, движимый болью и яростью, рванулся вперед и вцепился здоровой рукой мне прямо в горло.

Его молодой напарник внизу, услышав сдавленный вопль и лязг металла, с перепугу рванул по коридору прочь. Но в темноте споткнулся о вытащенный им же самим в проход чемодан Захара. С грохотом и сдавленными матерками он растянулся на грязном полу. Тут же послышались сонные маты проснувшихся целинников, возня и быстро удаляющийся в сторону тамбура топот молодого вора.

Я задёргался, тщетно пытаясь вдохнуть воздух и отцепить