Митяй - Дмитрий Лифановский

меня и накатила жуткая, беспросветная тоска. Тяжёлая, глухая, сковывающая сердце непроходящей ноющей болью по навсегда оставшимся в недосягаемом теперь две тысячи двадцать шестом году жене и дочери. Я никогда не увижу, как Маринка закончит институт. Не принесу Ленке цветы на годовщину. И вместе с этой взрослой тоской душу выжигало неизбывное, острое детское горе от потери мамы и сестрёнки здесь, в этом времени.

Поначалу я думал, что просто поселился в чужом детском теле, как жилец в съёмной комнате. Но день за днём чужое тело становилось моим, а вместе с ним врастали в меня душа и память погибшего мальчишки. Два человека сливались в одного, образуя странный симбиоз взрослого циника и наивного советского пацана.

Я грыз подушку по ночам, захлёбываясь слезами, и до сих пор не понимаю, как не сошёл с ума. Как моя изношенная психика выдержала этот чудовищный коктейль из двух жизней. Соседи по палате — двое пацанов с переломами — испуганно молчали, когда я начинал глухо выть, уткнувшись в жёсткий казённый матрас. Врачи пытались меня колоть обезболами, думая, что у меня боли после контузии. Устроил истерику, но отбился. Ещё не хватало малолетним наркоманом стать! Хотя порой посещали слабохарактерные мысли. Но я их гнал! Хрен вам! Выкарабкаюсь! И ведь выкарабкался!

Только вот контузия и этот адский стресс оставили мне подлый подарочек — заикание. Меня, взрослого мужика, прошедшего огонь и воду, каждый раз скручивало от жгучего, совершенно детского стыда, когда я не мог вытолкнуть из горла простейшее слово, беспомощно спотыкаясь на первых буквах.

С тушкой тоже было не всё в порядке. Мозг просчитывал каждое движение, опираясь на мышечную память и реакции того, взрослого организма. А этот реагировал по-своему. То резким, спонтанным движением рук, сбрасывающих с тумбочки тарелки с обедом. То ничем не мотивированным всплеском раздражения. То непреодолимым желанием куда-то бежать и беситься, которое гасить становилось всё тяжелей и тяжелей.

Но человек ко всему привыкает. Постепенно, день за днём, границы между мной и прежним хозяином этого мальчишеского тела размывались, и уже сложно было понять, где заканчивалась его память и начиналась моя. Я смирился со своей физической слабостью, с раздражающим изъяном речи, с тем, что моя прошлая жизнь превратилась в мираж. Я перестал ждать, что проснусь.

Я заново учился жить, списывая все косяки, странные оговорки и незнание советских реалий на контузию и горе. Жадно слушал радио. Читал газеты — «Правду», «Известия», «Труд», выпрашивая их у взрослых курильщиков на больничном дворе. По мере сил и возможностей пытался погрузиться в выпавшее мне время, понять его и принять. Получалось пока не очень. Слишком много было идеологии, трескотни про кукурузу и надои и слишком мало реальной информации о том, как устроена бытовуха.

А потом в больницу за мной приехала мамина сестра — тётка Зинаида.

Опять, блин, тётка! Да ей двадцати пяти нет! Деваха — кровь с молоком. Русая коса уложена корзинкой, ситцевое платье в цветочек облегает крепкую грудь, на ногах простенькие туфли-лодочки. Серые с искоркой глаза, сочные губки, фигурка — м-м-м-м! И опять детская ипостась робела перед авторитетом взрослой родственницы, заставляя меня опускать глаза и шмыгать носом, а пятидесятилетний мужик внутри в то же время оценивающе ощупывал взглядом стройное гибкое тело с вполне себе кобелиным интересом.

Хорошо хоть ошарашенная гибелью старшей сестры и свалившейся на неё заботой о контуженном малолетнем племяннике молоденькая сельская учительница на эти мои взгляды внимания не обращала.

Зинаида сама недавно закончила педучилище, попала по распределению куда-то на Алтай, в глухомань, и только начала строить свою жизнь. И тут телеграмма. Смерть сестры, племянница погибла, пацан остался сиротой. Хорошо хоть с расспросами не лезла. Только смотрела на меня с обволакивающей бабьей жалостью и отворачивалась, смахивая слезу.

К выписке я более-менее оклемался — привёл мысли и эмоции в порядок, да и с доставшимся мне телом путём упорных тренировок умудрился поладить. Я отжимался от пола, приседал, азартно махал руками. Эти занятия вызвали одобрительное хмыканье пожилого доктора. Он лишь велел сильно себя не нагружать — рано ещё. Так я и сам с пониманием. Не первая контузия у меня. А на сердобольные причитания медсестёр внимания не обращал. Главное — моторика возвращалась. Я снова мог поймать брошенный спичечный коробок и не спотыкался на ровном месте.

Башку постепенно перестало рвать на части между Митяем и Сергеем. Нет — я не стал им, он не стал мной. Но всё же худо-бедно, но как-то ужились в одной голове. Да и сны стали не такими яркими и изматывающими. Больше не было мешанины из чеченских фугасов и ржавых немецких мин. Зато остались периодические жуткие головные боли с головокружением и заикание. Но доктор сказал, что после контузии это нормально. Пройдёт со временем, если не нервничать. А то я не знаю.

Пустой дом в Колдне не вызвал у меня почти никаких эмоций. Старая бревенчатая изба, крытая потемневшей дранкой, покосившийся забор, заросший крапивой огород. Разве что в первое мгновение, когда я переступил порог и вдохнул запах сушёной мяты и старого дерева, где-то в глубине полыхнуло Митькино горе, окатив смесью отчаяния, страха и растерянности. Здесь всё напоминало о маме. Её передник на гвозде. Галоши у печи. Валькины куклы на сундуке. Но я жёстко подавил это чувство, сжал зубы, не давая депрессии снова утащить себя на дно.

Мы начали собираться. Зинаида суетилась, паковала узлы, договаривалась с соседями о продаже коровы и кур, оформляла на меня документы в сельсовете. Окончательно вопрос с опекунством будем решать уже на месте. Дом продали соседям. У них сын жениться собрался, будет где жить. Денег много не получили, но всё подспорье.

Я собрал в старый фибровый чемодан с металлическими уголками свой нехитрый скарб — личные вещи, какие-то книжки, семейные фотографии в картонной коробке. Открыл шкатулку на комоде. Там лежали ордена Митькиного отца — Знамя, две Красных Звезды и медаль «За отвагу». Я осторожно завернул их в чистую тряпицу и положил на дно чемодана. Повинуясь внезапному детскому порыву, туда же сложил мамины и Валюшкины праздничные цветастые платки. На память.

Чем вызвал очередной поток слёз из глаз Зинаиды. Она зарыдала в голос, осев на табурет. Блин! Надо было как-то скрытно это сделать, что ли. Не подумал.

А думать уже надо потихоньку начинать. Мне теперь здесь жить. Без смартфонов, телевизоров, интернета. Зато с Хрущёвым, холодной войной и полным непониманием того, что делать со своим взрослым опытом в теле сопливого подростка. Ничего.