Митяй - Дмитрий Лифановский

Я подошёл, неуклюже похлопал её по вздрагивающему плечу.

— Не п-п-плачь, т-тёть Зин. П-п-прорвёмся.

Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом и слабо улыбнулась.

— Прорвёмся, Димочка. Обязательно прорвёмся. Поедем в Зимиху. У нас школа, знаешь, какая хорошая! Десятилетка! — с гордостью произнесла она. — И люди добрые. Всё хорошо будет! Всё будет хорошо! — убеждала она сама себя, а слёзы всё катились и катились по красивому заплаканному лицу.

Глава 2

Одиннадцатый плацкартный вагон поезда № 142, следующего по маршруту Москва–Владивосток, больше напоминал снявшийся с места цыганский табор. Шум, гам, суета, звон стаканов, клубы дыма из тамбура. Вдыхая спёртую, густую вонь дешёвого табака, перегара и жареной курицы, я с грустью и внезапно накатившим теплом вспоминал незаслуженно осыпаемые несознательными гражданами матами и проклятьями в две тысячи двадцать шестом году такие родные Российские железные дороги. С их кондиционерами, биотуалетами, которые не закрываются на санитарные зоны, чистым бельём в герметичных пакетах и проводницами в отглаженной униформе, предлагающими кофе из кофемашины. Здесь же из комфорта был только кипяток в титане, да и тот отдавал ржавчиной и углем.

Колёса отстукивали привычный, гипнотизирующий ритм: та-та-там, та-та-там. За окном в раскалённом мареве августовского полудня проносились бесконечные перелески, мелькали убогие одинаковые как близнецы полустанки с обязательными иссохшими клумбами, окруженными крашенными деревянными заборчиками. Окно в нашем отсеке было приоткрыто ровно на ту ширину, которую позволял старый механизм, забитый многолетней грязью и краской, наложенной в пять слоёв. В щель тянуло горячим ветром пополам с угольной гарью от паровоза, оседающей на зубах мелким скрипучим песком.

Через пару отсеков от нас гуляли. Молодые парни ехали «поднимать целину». А по факту банально заработать денег, чего они в принципе и не скрывали. Будущие целинники интенсивно употребляли водочку, закусывая её колбасой, вареными яйцами и мятыми помидорами и время от времени горланили песни, путая слова, но компенсируя это энтузиазмом и громкостью. Хитом сезона у нас нынче были неубиваемые «Ландыши» и вечная, как Ленин «По тундре, по железной дороге». Других песен, судя по всему, комсомольцы не знали. Вернее, знали, но не больше двух строчек.

В двадцать первом веке их давно бы уже ссадили на ближайшей крупной станции, определив прямиком в линейный отдел полиции, а здесь народ лишь снисходительно улыбался молодому задору, да иногда мужики постарше подходили чокнуться стаканами. А чем ещё заняться в дороге, когда впереди долгий путь, а из развлечений только карты, да разговоры за жизнь.

До станции Татарской, где нам с теткой выходить, оставались ещё сутки изнуряющей тряски, а дальше предстояла пересадка на другой поезд до Славгорода. Поезд этот, как я понял из путаных рассказов Зинаиды, ходит по какому-то своему, известному лишь местным расписанию. То есть он может быть сегодня, а может и послезавтра.

Но тётка почему-то была абсолютно уверена в том, что долго на вокзале маяться не придётся. Ну, ей видней. Она здесь, считай, местная. Почти два года после распределения живёт в Зимихе — центральной усадьбе «Совхоза имени XII съезда ВЛКСМ». Это зубодробительное название она произносила с каким-то особым, непонятным мне, пиететом и гордостью.

Всю дорогу я лежал на второй полке, подложив под подбородок тонкую как блин, лезущую перьями подушку, и молча пялился в окно. Зина, едва мы тронулись с Ярославского вокзала и разложили вещи, зацепилась языками с соседями. Слово за слово, и она в подробностях растрепала мою грустную историю. И теперь мне приходилось прятаться от сочувствующих взглядов сердобольных соседок.

Особенно старалась добрая, как трехмесячный щенок и необъятная, как родные просторы, тётка Полина, возвращающаяся от поступившей в Москве дочери-студентки в свой алтайский колхоз. Не отставала от нее и Ирочка — второкурсница Новосибирского электротехнического института, невинная девочка-цветочек с огромными оленьими глазами, в которых при каждом взгляде на меня наливались слезы.

Сердобольная селянка Полина так и норовила подсунуть мне уже начинающую откровенно попахивать на жаре вареную курицу, причитая в голос: «Худенький-то какой, одни мослы торчат, ты кушай, Митенька, кушай». А Ира просто смотрела, комкая в руках мокрый платочек.

Я же предпочитал отмалчиваться. Заикание напрочь отбивало желание открывать рот. Да и изображать убитого горем тринадцатилетнего пацана перед чужими людьми у меня получалось откровенно паршиво. Всё моё нутро протестовало против этой жалости. Да, она была искренней. Человечной. Но я терпеть не мог, когда меня жалеют. Ни там, в прошлой жизни, ни здесь. Поэтому и затихарился на верхней полке, прижавшись плечом к теплой стенке вагона и стараясь лишний раз не отсвечивать.

Помимо душащих меня своей заботой женщин, нашими попутчиками оказались ехавшие на боковушках крепкий, кряжистый мужчина лет сорока и ещё один студент. Захар Игнатьевич, или дядя Захар, как он при первом знакомстве по-простецки попросил себя называть, оказался инженером из Москвы. Ехал он в долгую командировку в Рубцовск, на завод Алтайсельмаш, где должен был помочь местным кадрам запустить в серийное производство какие-то новые хитрые плуги. Об этих плугах мощный, похожий на борца дядька говорил с восторженным придыханием, чертя пальцем по столу невидимые чертежи и увлеченно объясняя углы атаки лемеха.

Юный Костик, худой, длинный, в роговых очках, перемотанных синей изолентой на дужке, как две капли воды похожий на своего тёзку из фильма «Покровские ворота», возвращался в родной Томск. Возвращался он, как сам пафосно выразился, «с полей». Полями были какие-то археологические раскопки в Крыму, в которых этот юный адепт исторической науки принимал участие в качестве бесплатной рабочей силы.

— Димка, слезай, давай, — громко окликнула меня снизу Зинаида, разворачивая на столе шуршащий газетный свёрток. В воздухе тут же густо пахнуло укропом, малосольными огурцами и кислым ржаным хлебом. — Покушаем, пока кипяток не остыл.

— Не хочу, — буркнул я и вперился в окно, за которым проходящему составу, стоя в густой придорожной пыли, радостно махала чумазая босоногая детвора.

Захар, сидевший на нижней боковушке, видя моё упрямое нежелание спускаться к общему «бабьему» столу, молча залез в свой потертый холщовый мешок, вытащил оттуда завернутое в чистую тряпицу кольцо домашней колбасы. Одуряюще запахло копчёностью, настоящим мясом и чесноком. У меня моментально свело желудок. Захар протянул колбасу мне наверх.

— Не трогайте вы пацана, — нахмурился он, перебивая очередные причитания Полины. — Хуже нет ваших охов. На-ка, брат Митрий, перекуси. Коллега на работе с собой в дорогу угостил. Сам делает. Ничего вкуснее в жизни не пробовал.

— Спасибо, — я сел на полке, свесив ноги вниз. Достал