Митяй - Дмитрий Лифановский

Дальнейший осмотр поезда производили деловито и быстро. Потапов коротко представлялся, осматривал каждое купе и плацкартные отсеки, а я пристально вглядывался в лица пассажиров, отрицательно мотая головой и искренне удивляясь, как невероятно быстро разнеслись по поезду самые дикие слухи. Причём уже через два вагона от нашего обсуждали не банальную кражу чемодана с документами, а зверское убийство. Якобы убили молоденького милиционера, которого всем было: «Ой, как жалко-то, совсем ещё мальчишка!». И что в поезде орудует огромная банда рецидивистов, поэтому никому не разрешают отходить со своих мест и даже в туалет не пускают.

Стоило мне и Потапову появиться в дверях очередного вагона, на нас тут же набрасывались с взволнованными вопросами. Вернее, набрасывались на старлея, а на меня особого внимания никто не обращал. Кому интересен обычный тринадцатилетний пацан? Только под ногами крутится у серьёзных взрослых людей!

Попутно милиционер потихоньку пытался расспросить меня про жизнь. Я отвечал скупо, максимально односложно. Вовсе не потому, что пытался что-то скрыть. Просто было реально тяжело говорить, каждый звук отдавался пульсирующей болью в распухшей гортани.

— Откуда едете-то?

— Из Смоленска.

— В гости к тётке направляешься?

— Жить.

— Во как… А родители что же?

— П-погибли.

— Извини, парняга, — по голосу старлея действительно чувствовалось, что ему стало неудобно за то, что задел больной для ребёнка вопрос. — А заикаешься отчего? Сперепугу, что ли?

— К-к-контузия.

Он резко остановился прямо посреди коридора и внимательно посмотрел на меня.

— Это где ж тебя так прижало?

— Д-дома. Т-тётка расскажет, — я невольным движением провёл рукой по шее, где до сих пор ощущалась стальная хватка твердых и сильных как клещи пальцев бандита.

— Извини. Не подумал, — смутился Потапов. — Меня вот тоже в сорок четвёртом контузило, — он грустно и как-то виновато улыбнулся, поправляя фуражку. — Под Радомом. Город такой в Польше, слыхал? Я же двадцать шестого года рождения. Весной призвали, короткая учебная рота и сразу на фронт. А там… — он досадно махнул рукой, — в первый же день шальным снарядом прикрыло. Вот и получилось: на фронте вроде как был, а толком повоевать и не повоевал. Обидно было тогда — страсть! А сейчас сижу, думаю — повезло ведь…

Старлей своим незамысловатым рассказом просто пытался меня по-человечески поддержать. Как умел. По-человечески. Судя по всему, мужик он был добрый, простой и весьма компанейский.

Вот мы и дошли до самого последнего вагона. И опять абсолютно без результата.

— Ты точно его не пропустил? — нахмурился Потапов, осматривая последних пассажиров.

— Т-точно.

Старший лейтенант открыл тяжелую дверь в последний прокуренный тамбур и сходу грязно, сочно выругался. Я выглянул у него из-за спины и сразу увидал открытую настежь, хлопающую на ходу дверь.

— Ушёл, гад! На ходу спрыгнул! — Старлей досадно посмотрел на меня. — Эх, паря. Что ж ты раньше-то про второго не сказал?

Я лишь молча пожал плечами. А правда — чего я молчал? Да, растерялся! Как самый настоящий пацан! Коим, собственно, по текущему возрасту и являюсь сейчас. Потому что прежний Сергей Пахоменко такой глупый косяк никогда бы не упорол. И не заливался бы сейчас краской перед этим добродушным старшим лейтенантом. И как научиться переключаться между двумя личностями? Или меня так и будет теперь колбасить туда-сюда всю оставшуюся жизнь?

— Ладно, проехали. Пойдём обратно, — хлопнул меня по плечу Семён Игнатьич. — Ты всё равно молодец, Димка. Самого Пашу Алмаза взял! — он весело и искренне хохотнул. — Пионер! Да ему же теперь с такой «славой» в лагере вообще житья не будет! Свои же прохода не дадут.

Глава 4

Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным. Истина старая, затертая до дыр, но работающая безотказно, как автомат Калашникова. Вот и нас с тетей Зинаидой эта суровая житейская мудрость стороной не обошла. И если я сейчас расплачиваюсь за собственные рефлексы и привычки, намертво въевшиеся в подкорку за мою прошлую жизнь, то добрая женщина оказалась виноватой без вины. Пошла, так сказать, прицепом к своему непутевому малолетнему племяннику, который не сообразил, что лучше бы ему не лезть на рожон и мирно сопеть на полке, пока матерые жулики обкрадывают соседа по купе.

Это я, конечно, так, ворчу про себя — исключительно для самоуспокоения. Все равно бы вмешался. И я прежний, повидавший всякого, и нынешний Митяй. Пацан — потому что его пионерская совесть и правильное воспитание просто не позволили бы остаться в стороне, ну а я… Я просто органически не перевариваю эту публику. Всю эту дешевую блатную романтику, уркаганов, живущих по своим волчьим законам за счет нормальных людей. Есть на то веские причины, оставшиеся там, в моем прошлом-будущем.

С поезда нас ссадили в Омске. Ночь, три часа местного времени, самое глухое, стылое и неуютное время суток. Вагон качнулся, резко лязгнули буфера, тяжело вздохнули тормоза, и нас вывели на перрон, обдуваемый прохладным ночным ветром. Пашу Алмаза, меня и перепуганную, бледную как мел тетю Зину. Потапов с Соколовым, хмурые и деловитые, помогли нам донести тяжелые чемоданы до линейного отделения милиции, располагавшегося тут же, при вокзале.

Запах угольного дыма, мазута и креозота сменился специфическим ароматом казенного дома. Урку, матерого уголовника, чье появление в нашем купе и запустило всю эту сумасшедшую карусель, два суровых как нитки сержанта тут же куда-то увели. А нас с теткой определили в дежурку и стали отпаивать крепким чаем с сахаром и твердыми, как блиндажный бетон сушками, которые, прежде, чем кусать, надо было хорошенько размочить в кипятке.

Зинаиду вся эта история с ножом, задержанием и ночным визитом в милицию привела в состояние глубочайшего шока и душевного трепета. Она сидела на жестком деревянном стуле, судорожно обхватив стакан тонкими пальцами, и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом.

Для простого советского законопослушного человека, девушки, да еще и школьной учительницы оказаться ночью в милицейском отделении на правах то ли свидетеля, то ли соучастника… Ну, даже не знаю, с чем это сравнить, чтобы в полной мере передать масштаб катастрофы в ее голове. Наверное, это сродни тому, как если бы безгрешного праведника за всю его праведность неожиданно, без объяснения причин, сослали прямиком в адское пекло. Ситуация невероятная, способная ввергнуть