Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

какие у меня связи в Крыле короля. Договорились с кем надо и вот. Мне разрешили с тобой встретиться, и не только это! Я заберу тебя домой, к маме и сестрам! Ты ведь хочешь на дерево, сынок?

Тин глупо улыбнулся, давясь слезами. Хотел ли он? Разумеется. Однако туча набежала на его лицо, и он робко отстранился.

– Ты заберешь нас вместе с Даном, ведь правда?

Дорон с грустью покачал головой.

– Я договаривался только по поводу тебя, мой мальчик. Но, думаю, они не откажут отпустить и Даниела. Тем более, что смысла вас удерживать уже не будет. Я принес тебе кое-что из гнездима, сынок, ты ведь голоден, да? – с этими словами отец суетливо принялся доставать из холщовой сумы вкусно пахнущие беруанские деликатесы: столь любимые Тином короеды в мятной глазури, копченое голубиное мясо, фирменный гусеничный рулет.

Любитель вкусно поесть жадно повел носом: в последнее время он так дурно питался, что не отказался бы теперь от изысканного угощения. Горькая обида на отца уже давно прошла, да и разве пристало долго обижаться на горячо любимых родителей? Людей столь важных в жизни каждого ребенка.

Тин смущенно присел напротив отца и принялся жадно набивать рот едой; он не замечал, как Дорон с умильной улыбкой следит за каждым его действием, даже самым незначительным.

– Прости меня, мой дорогой, – произнес отец с сильным раскаянием в голосе. – Я чуть было не потерял тебя по своей глупости и самонадеянности.

– Ничего штрашного, па, – с набитым ртом живо отвечал Тин. – Я жнаю, что ты не со зла.

– Ну ничего. Мы все наверстаем. Скоро будем дома, в родном гнездиме. Знал бы ты, как ждет тебя мама…

– С ней все в порядке?

– Да, только со дня твоего исчезновения из больницы… Она совсем потеряла покой. Но это ничего. Справимся. Ты покажешь полидексянам путь в Троссард-Холл, а потом я заберу тебя с собой.

Тин поперхнулся едой и непонимающе уставился на отца.

– В смысле, па?

Дорон нервно дернулся, на его морщинистое лицо волной накатила тревога, а затем он вновь неуверенно улыбнулся.

– Ну Тин, ты ведь понимаешь, что я не смогу тебя забрать просто так. Они вас удерживают с определенной целью…

– То есть ты хочешь, чтобы я сообщил вооруженному отряду полидексян, где находится школа? – медленно, почти по слогам произнес Тин, решительно отставляя в сторону еду.

Дорон смущенно кивнул.

– Ты очень все хорошо понимаешь, мой мальчик. В противном случае, я… Не знаю, что с вами будет.

– А зачем им школьники?

Губы Дорона вновь тронула та чужая, вороватая улыбочка, которая вначале так удивила Тина.

– Да ничего им не будет. Школьники им не нужны. Может, хотят там остановиться, ведь в Той-что-примыкает-к-лесу места все меньше, а новые отряды все подходят…

– Па, ты сам веришь в то, что говоришь? Им нужны дети, чтобы шантажировать беруанцев. А если они им сделают что-то плохое? Я не выдам местонахождение школы, это неправильно, подло!

– Нет, выдашь! – отрывисто крикнул Дорон, властно стукнув кулаком по столу, отчего ни в чем не повинные короеды посыпались на пол. – Я твой отец, и ты сделаешь по моему слову! Мне плевать на чужих детей, у меня имеется свой собственный горячо любимый сын, попавший в беду! Ты знаешь, какая жестокая участь вас ждет в случае неповиновения? Я не допущу такого исхода, не допущу! – отец нервничал, кричал, и слова натужно выходили из его глотки: то с жуткими хрипами, то с присвистом. Затем он вскочил и развел руки, словно таким образом преграждая сыну путь к отступлению.

Тин горько заплакал. Ему было ужасно жаль родителей, Дана, ребят из Троссард-Холла.

При виде чужих слез Дорон немного смягчился.

– Вот видишь, мой хороший… Ты ведь сам все понимаешь, да? Не заставляй маму убиваться от горя. Пощади нас, сынок!

– Да-да, я понимаю, – давясь слезами, проговорил Тин. Затем он немного овладел собой, вытер лицо и, шатаясь, поднялся на ноги. Дорон с напряженным беспокойством наблюдал за сыном. Темные глаза его из-под густых бровей напоминали ястребиные, а он сам – нахмуренный, с всклокоченными волосами и посеревшим лицом являл собой поистине жуткое зрелище. Дорон был эгоистичен в своей болезненной родительской любви, даже жесток, но стоило ли его за это осуждать?

Тин подошел к нему и еще раз обнял – по-сыновьи нежно, трепетно, словно в последний раз. Только сейчас стало видно, насколько он выше отца: тот, будто плакучая ива, устремлялся к земле, а не к небу.

– Передай маме… – глухо прошептал ему на ухо Тин, – что все будет хорошо.

С этими словами он, не оглядываясь на несчастного отца, выбежал из комнаты, рванул на себя входную дверь так отчаянно, что она чуть не слетела с петель, а затем вдруг остановился как вкопанный, будто врезался в стеклянную стену. Дело в том, что он услышал душераздирающие рыдания за своей спиной.

***

А Даниел тем временем с сильным беспокойством ждал друга. Удушливый запах аммиака от неубранного куриного помета стоял у него в ноздрях, голове и, казалось, уже впитался во все его тело. Дан был почти наверняка убежден, что бедного Тина допрашивает Кэнт. Не сломается ли бедняга, не сдастся? Когда они только выдвигались из Таровилля, сын академиков думал лишь за себя; теперь же его волнительные думы переметнулись на друга. Сомнения вновь принялись терзать его бедное сердце; он словно забыл, что есть вещи, которые не стоит подвергать сомнениям. В маленьком оконце мелькнула ненавистная козлиная бородка их постоянного надзирателя Кэшью; наверное, он привел Тина.

Но увы, Дан ошибся. Тот лишь принес сухую корочку ржаного хлеба с личинками гусениц.

– Тебе перепало с барского стола, – издевательски хохотнул Кэшью. – Папаша приезжал к приятелю твоему, еды ему навез видимо-невидимо. Вон и о тебе позаботились.

Даниел непонимающе уставился на мужчину. Какой еще папаша?

– Дорон Тимли, – коверкая чужую фамилию, по слогам произнес Кэшью.

– А друг твой, между прочим, сваливает. Решил, видимо, все рассказать. И правильно сделал, я бы тоже так поступил на его месте.

– Уходите! – в сердцах воскликнул Даниел, ногой отпихнув от себя тарелку с едой, отчего личинки рассыпались во все стороны. Он почувствовал невероятную досаду.

– Нет, ну я-то что? Не на меня тебе надо злиться. А на свое упрямство и твердолобость, – поучительно заметил Кэшью, быстро скрывшись за дверью. Опять стало темно и с удвоенной силой запахло пометом. Даниел скривился в мучительной гримасе: неужели, Тин? Но нет, нет, в это он отказывался верить. Ожидание собственной участи становилось все более мучительным, как пережить все это?