"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— из-за того, как крик был сделан. По нотам: распев на «ё» всякий раз одинаковый, ни сорванной буквы, ни осечки. А настоящий крикун к осени садит голос и половину слов глотает: у настоящего крик стёрт, как его же подошвы. И шёл он слишком правильно: сутулился всей спиной разом, как сутулятся перед зеркалом, а не годами. И мешок на плече лежал пустой — образцово, безукоризненно пустой. Всякий живой старьёвщик с утра набьёт его тряпьём: пустой мешок — что пустой прилавок, к нему не подходят.

Тевра она узнала с десяти шагов и осталась смотреть чужую работу — со всем сочувствием и без малейшего желания помешать провалу.

Первой подошла бабка из прачечной — с медным тазом, светившим дырой.

— Почём возьмёшь?

Старьёвщик повертел таз, глянул дыру на свет, постучал ногтем по боку.

— Не возьму, — отказался он с искренним сожалением. — Таз добрый. Лужёный. Дырку залатать — он внуков ваших переживёт. Такое не продают, такое чинят.

— А латать кто будет?

— Да я и залатаю... — начал старьёвщик, спохватился и кашлянул в кулак: — Лудильщик, говорю, любой возьмётся. За медяк.

Бабка ушла, прижимая таз, довольная, как с ярмарки, — и с этого началось.

К старьёвщику, который не берёт, а отговаривает, очередь выстроилась быстрее, чем к тому, который платит. Несли уже не продавать — несли спрашивать. Сундук без дна получил вердикт «короб цел, окован, дно — дело наживное» и адрес: в мастерской при кузне, мастер добрый, возьмёт по совести. Хромой табурет — «ножку сменить, и стоять будет лучше нового». Конюху с гнутой уздой велено было узду выпрямить и носить дальше. Рука у конюха была перевязана, и старьёвщик, покосившись на повязку, дрогнул было к собственной пазухе — и удержался. Айра засчитала ему этот такт: весной не удержался бы.

— А на руку, — добавил старьёвщик, глядя мимо узды, — подорожник с воском, на ночь. К утру стянет.

Старьёвщик-травник, который скупает старьё тем, что не берёт его и лечит владельцев. Двор — та его часть, что ещё сомневалась, — понял всё окончательно. И не разошёлся: даровой совет в хозяйстве дороже дарового гроша, а представления такого разбора двору, к слову, не всякий год дают.

Айра прошла вдоль стены, где со вчерашнего дня стояла очередь бесхозных вещей, подняла мятую жестянку — ничью, дважды и трижды ничью — и, проходя мимо, уронила её в пустой мешок.

Мешок наконец звякнул. Пустой прилавок закрылся. Больше для этой личины она сделать ничего не могла. Ну разве что похоронить с почестями.

— Тевр, глянь ещё замок, — буднично попросили из очереди, протягивая амбарный замок без ключа.

И Тевр взял и глянул. Споткнулся он на второй вещи: замер, посмотрел на замок, на очередь, на мешок с одинокой жестянкой. Очередь смотрела в ответ доброжелательно и расходиться не собиралась: оценщику за спасибо имя не помеха.

А потом вернулась бабка — уже без таза, с пирожком.

— На-ка вот, — сказала она строго. — С утра ведь кричишь. Не евши.

И Тевр взял пирожок, потому что не взять не мог, — и этим было сказано всё, что очередь и так знала.

Айра подошла, когда народ схлынул и старьёвщик, сняв шапку, сделался Тевром окончательно.

— Долго меня было видно? — спросил он вполголоса, без обиды: мастер спрашивал мастера.

— С крика.

— Я его неделю ставил.

— Вот по нему и видно.

Тевр обдумал это, посмотрел на пирожок и разломил его пополам — ей и себе: не мог же он есть один при живом человеке.

Крик можно поставить, спину выучить, мешок надеть. Ноги, голос, руки — всё у него выходило слишком правильно, как по написанному. А живого в личине оставалось ровно то, чего ей не полагалось: ему было жалко и таза, и дырки, и конюховой руки. Слишком правильная работа — мёртвая работа. Выдаёт не ошибка — безупречность. Айра уложила это поглубже, к рабочему инструменту, — и, как выяснилось ещё до вечера, не зря.

К полудню двор жил уже одной переписью, как живут затяжным дождём: привыкли, ругались лениво, урожая ждали.

К доске объявлений Айра пришла загодя и встала в третьем ряду со скучнейшим из своих лиц. Скучно ей не было: у доски сейчас оглашали её собственную затею, и она пришла послушать, как затея стоит на ногах.

— ...к смотрителю на нижние кладовые, — читал Отт с листа, голосом, который за эти недели поставился у него сам собой, — прибудут счётные люди со списками. От академии положено четверо в помощь. Распоряжением через смотрительницу.

Толпа дослушала и растеклась по своим бедам. Никто не оглянулся, никто не спросил лишнего: наряд как наряд, повинность как повинность. Затея стояла как вкопанная — тихая, законная, с печатью учебной части. Она собирала её три дня: бумагу — по всем правилам, слова — чтоб ни одно не торчало, печать — настоящую, что было отдельно приятно. Перепись, сама того не ведая, выписывала ей пропуск туда, куда она год ходила без спросу.

Казённая машина две недели считала академию. Досчиталась: теперь она работает на меня. Знала бы — расстроилась.

— Через тебя выходит, — перевёл Отт, найдя её в толпе с безошибочностью службиста, и видно было, как ему нравится сам оборот. — Дашь людей?

— Дам людей.

Отт просиял: должность, при которой людей дают и берут, была в его глазах вершиной устройства мира. Лист на доске он поправил бережно, как воротник ребёнку.

Толпа тем временем расходилась, а вопрос оставался: зачем считать там, где ничего нет? Бесхозным он ходил недолго. У края доски уже вещал Торп, звонко, с той особой уверенностью, с какой врут только очевидцы:

— А чего им там считать, если там ничего? А того и считать! Внизу — ничего, это ректор при всех сказал. А ничего — оно тоже казённое. Вот смотрительница и поведёт: кто-то же должен и ничто посчитать, пока оно не разбежалось.

Слушали хорошо. Версия была дурацкая, стройная и удобная, как всё дурацкое. Айра, разумеется, трогать её не стала: под такой вывеской можно было водить вниз хоть полк. Дымовую завесу ей построили даром, без заказа и лучше, чем она заказала бы сама.

За снастью она завернула в тупичок у кладовой. Ним ждала с мотком — тем самым, возвращённым поутру, как обещано. Возвращённое она приняла без слова, а вот просьбу выслушала, склонив голову набок: