"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Графу не обманешь. Графа просто заполнится.

Глава 11. Копия

Глава 11. Копия

Очередь у мастерской Айра увидела с середины двора.

Первая мысль была старая, уличная: облава. Вторая — рассудительнее: у облавы не бывает сундуков. Третья пришла уже на ходу, когда она перешла на ленивый прогулочный шаг: а вот очередь к месту, где стоит краденое, — бывает. Ну и разбираться с этим надо было быстро.

Хвост тянулся от самого спуска в полуподвал. Тётка из кастелянш обнимала знакомый сундук: тот самый, без дна. За тёткой топтался скотник с коромыслом, треснувшим вдоль плеча. За скотником дед держал фонарь — бережно, обеими руками, как птицу. Никто не волновался. Все ждали.

— …и главное: дно, говорит, дело наживное, — рассказывала тётка сундуку, очереди и миру вообще. — Короб цел, окован. Неси, говорит, к мастеру Сераку. Добрый, возьмёт по совести.

— Это старьёвщик который? — уточнили из хвоста.

— Он. Вчера-то кричал на весь двор, а сегодня уж и нет его. А совет — вот он.

— А у тебя чего? — спросили деда с фонарём. — Целый же.

— Целый, — согласился дед с достоинством. — Я показать. Пусть глянет, пока цел. Худое всякий починит, ты целое сбереги.

Против такой мудрости очередь не нашлась. Дед остался стоять со своим здоровым фонарём — единственный человек в академии, пришедший к мастеру за похвалой для вещи.

Старьёвщика со вчерашнего дня не было ни слуху ни духу. А советы остались: ходили по рукам и, судя по хвосту, обзавелись уже собственным хозяйством. Айра прошла вдоль очереди с пресным лицом и спустилась без очереди — по должности, которая для того и существовала.

Сколько я прятала эту дверь от всей академии — а теперь к ней стоят с сундуками. Отличная работа, смотрительница. Выдающаяся.

Самих людей вниз не пускали. Серак тут был ни при чём — не пускала лестница: спуск в одну ногу шириной, двоим не разойтись. Хвост давно устроился по-умному: люди стояли наверху, а вниз ходили вещи — по рукам, со ступени на ступень, как вёдра на пожаре, только не спеша: горело тут разве что любопытство. Обратно вещи поднимались тем же ходом, только уже с вердиктом.

В мастерской пахло свежим деревом — густо, стружкой и смолой, как не пахло тут, наверное, со дня постройки. Серак сидел у верстака с чужим табуретом: примерил новую ножку, вбил, крутанул табурет на весу и отдал наверх, в протянутые с лестницы руки. Руки исчезли, вместо них немедленно появились другие, с мятым ковшом.

— К вечеру, — не глядя бросил Серак, и ковш исчез тоже. Очередь снаружи качнулась и переступила на полшага.

А у дальней стены стояло то, ради чего она пришла.

Рама: брус в лапу, косяк, порог — проём в стене, за которой никакой стены не было. Просто кусок хода посреди мастерской, с тремя ступенями при нём. Вчера Серак снял размер с настоящего: нитью, по краю, узелок за узелком. Сегодня узелки стали деревом. Проём стоял в точный рост того, нижнего, и от этой точности делалось не по себе. То место она до сих пор видела только в темноте и под землёй. А оно поднялось наверх и стояло теперь посреди мастерской, на свету.

Серак отложил табуретные дела, взял долото и подошёл к ступеням, примерился — и ударил — косо, с оттяжкой, выбив из новенькой ступени добрую щепу.

— Что она тебе сделала? — спросила Айра.

— Ничего. — Он ударил ещё раз, углубляя. — На настоящих выбоина у левого края. Глубокая, с заплечиком. Нить такого не мерит — это снято подошвой. — Он провёл по свежей ране пальцем, остался недоволен, стесал ещё. — Нога должна знать её заранее: двадцать раз пройти здесь, чтобы там пройти один. Первый раз в жизни порчу дерево нарочно. По чертежу.

Он бил при этом с лицом человека, который рубит на дрова собственный забор. Айра посмотрела на ступень, на это лицо — и от утешений воздержалась: мастера не утешают, мастеру подают инструмент. Она подала войлочный обрезок, каким он сглаживал края, и на этом разговор о душе кончился.

Проходов в мастерской теперь было два: старый, дверной, и новый, деревянный, посреди комнаты. Ходили через новый, с самого утра и все: даже с чайником, даже с табуретом на вытянутых руках — крюком, через всю мастерскую, лишь бы через раму. Серак называл это «для привычки», Тай с порога окрестила «для уважения». Выходило, собственно, одно и то же.

Сама Тай явилась к полудню, с опозданием против обещанного «завтра» всего на день — по её меркам почти досрочно. Весы она внесла по частям: сперва балку, окованную по концам, потом цепи с крюками, потом мешок, звеневший гирями. И, ещё не разгрузившись, начала докладывать:

— Меня по дороге три раза спросили, что несу. Говорю: весы. Не верит никто. Один сказал — колодезный журавль. Другой сказал — качели. Третий ничего не сказал, но перешёл на другую сторону двора. — Она с лязгом опустила мешок. — У нас дома то же самое. Стоят десять лет, и все спрашивают, зачем в доме виселица. Весы это! Весы!

Она собирала их с той нежностью, с какой другие собирают приданое: балку — на треногу, цепи — по концам, крюки — проверить пальцем. Дверь сняли с клиньев вдвоём, подвели крюки под верхние хваты — и она повисла. Первый раз за всё их знакомство: не лёжа, не стоя и даже не падая по лестнице, а как положено грузу — покачиваясь и поскрипывая бечёвкой.

Дальше началось священнодействие. Тай подкладывала гири, снимала, меняла местами, подводила балку пальцем — легонько, будто качели унимала. И щурилась вдоль балки, закрыв один глаз. Мастерская притихла. Даже хвост наверху, кажется, переступал тише.

Балка выровнялась и замерла.

Тай посмотрела на гири. Пересыпала их взглядом ещё раз, для верности, и кивнула — коротко, по-хозяйски. Число легло к ней в голову и там осталось. Вслух его никто не услышал. По лицу было понятно, что с этой минуты вес двери у неё при себе, как нож.

— Ну вот. — Она хлопнула дверь по дубовому боку, и дверь качнулась, соглашаясь. — Эту — знаем.

И помрачнела, впервые за день:

— Эту — знаем. А ту, которую