"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Молодой стражник — тот самый, с новым листом, — вспомнил всё с удовольствием и в подробностях. Шли с дверью, он заступил дорогу и спросил, как положено: что несут, откуда взято, кем велено.

— А велено кем?

— Вами. — Стражник поглядел с лёгкой тревогой: не проверка ли. — Вы там же стояли, у поворота. Я спросил — вы сказали: распоряжением смотрительницы. Я пропустил. — И прибавил, довольный службой: — Всё по листу.

— Всё по листу, — согласилась Айра.

Хороший лист. Третьего дня он останавливал нас с краденым, теперь пропускает краденое с поклоном. Учится быстрее некоторых.

Вопросов «как я выглядела» и «своим ли голосом говорила» в дознании не значилось — такие вопросы задаёт только тот, кому потом объяснять, зачем спросил. Да они и не были нужны: постояла, велела, воротник двумя пальцами. Скучно велела, по-моему.

Вопрос дня переменился по дороге между прачечной и колодцем. Утром он звучал «кто украл дверь». Теперь он звучал иначе: кто вчера прикинулся мной — и почему я пришлась ему впору.

Баня стояла за прачечной, где ей и положено стоять: пар к пару, вода к воде, дрова пополам. Дым над ней шёл жирный, обжитой — топили с рассвета.

Дубовая дверь стояла в банном проёме, как памятник самой себе. Проём под неё раздавали ломом: по кладке светились свежие сколы. Старый косяк выворотили и прислонили тут же, у стены, рядом со старой банной дверью — щелястой, в мыльных разводах. Так и отставляют мебель, когда в хозяйстве завелась новая. Дуб вошёл в камень враспор, без петель, плотно — как пробка в чужую бутыль. На верхнем хвате висела бирка: «В починке. За мастерской». Читалась она здесь как вывеска.

Айра провела ладонью по косяку, по сколам, по хватам. Работа читалась, как всякая работа: несли вшестером, ставили с расклином, распоряжались от порога — внутрь распорядитель не заходил. Коротко велел и скучно. Ничего своего не добавил. Вот это и было самое неприятное: тот, кто не добавляет своего, знает, на чём ловят.

— Ты постучи! — посоветовали сзади.

Банщик оказался велик, распарен и счастлив. Счастье на человеке такого размера смотрится особенно внушительно.

— Тридцать лет при паре, — сообщил он двери, не Айре. — Первый раз дверь — по бане. Та, старая, звенела, прости меня, рраг вседержитель. Эта — гудит. Ты постучи, постучи.

Айра постучала. Дверь гудела.

— Во, — сказал банщик, и этим действительно было сказано всё.

— А открывается как? Она же без петель.

— Вдвоём. — Банщик даже обрадовался вопросу, как радуются возможности показать хозяйство. — Подсоби-ка.

Он взялся снизу, Айра упёрлась в верхний хват. Дверь подумала — и пошла, тяжело и важно. Так ходят ворота, не двери. Из бани дохнуло жаром, мокрым деревом и веником.

— Вдвоём-то любо, — крякнул банщик, возвращая её на место. — Одному никак, а вдвоём — любо. Дверь на двоих: и пар при бане, и в сенях не дует. Это ж понимать надо, какая вещь.

— Понимаю, — и Айра не соврала ни звуком. — Забираю.

Банщик поглядел на неё так, будто она предложила вернуть лето обратно в казну.

— Куда?!

— В починку. Она не дочинена.

— Как не дочинена! Гудит же!

За мастером сбегал мойщик — с таким лицом, будто бежал разом за лекарем и за стражей. Серак спустился к бане скорым шагом, одним долгим взглядом снял проём, сколы и выставленный косяк — и подошёл к двери, как к больному.

— Разбухла, — попенял он ей тихо. — Суток не простояла — уже разбухла.

— Пар! — объяснил банщик, сияя.

— Вот именно. — В устах Серака это был приговор. Дальше он говорил с банщиком, как мастер с мастером, то есть о деле и без жалости: — Дерево сырое, не отстоялось. Петель нет, встала враспор — камень ей плечи давит. Погудит месяц и поведёт, а поведёт — треснет по всей высоте. Хорошую вещь погубишь, и баню за ней.

Банщик посмотрел на дверь, на Серака, опять на дверь. Так, наверное, выглядит человек, у которого сватают невесту и приводят одни справедливые доводы.

— А мне что ж?

— Твою верну сейчас. Петли просели — поправлю, послужит. — Серак помолчал и добавил то, чего мог бы не добавлять: — А захочешь новую, под баню, — приходи к мастерской. Очередь с утра, но для банного дела место найдётся.

— Дверь-то хоть попарить успели? — мрачно спросил банщик, сдаваясь. — Нет? Ну и зря. Дубу пар — первое дело.

— Домой, — велела Айра двери, закрывая вопрос окончательно.

Дверь, дважды казённая, спорить с распоряжением не стала.

Пока артель подводила руки, банщик стоял рядом и провожал дверь глазами, как отгостившую родню.

— Я её вчера отмыл, — поведал он в пространство, никому. — С дороги пришла пыльная. Тряпкой прошёл, щёлоком. Казённая — не казённая, а грязной в бане стоять не будет.

Дверь и правда была чистая — такой она не бывала, пожалуй, даже новой. Во всей этой истории он один обращался с ней не как с ношей, уликой или учебным пособием, а как с дверью.

С тем и снимали: банщик снизу, артель по бокам, Айра при распоряжении. Артель собралась по первому слову. За сутки дворня прикипела к двери: считала её теперь, поди, отчасти своей, а дорогу знала уже наизусть.

Обратный ход вышел торжественным. Двор давал советы — за сутки знатоков дверного дела развелось больше, чем носильщиков:

— У колодца не части!

— Перехват смени, перехват!

— Бережней! За неё расписано!

Последнее выкрикивали с особым удовольствием: слова начальства двор всегда донашивает до дыр.

Посреди этого шествия, своим обходом, прошёл ректор. Он не изменил себе: шага не сбавил, головы не повернул сверх нужного — увидеть дверь, артель и её во главе.

— Обратно? — произнёс он, помолчав по-своему.

— Обратно, — сказала Айра.

— Постоянство.

И двинулся к складам, где — судя по голосам — дрова уже с кем-то спорили. Больше он ничего не спросил. Выходит, и спрашивать было незачем.

Три слова. По меркам этого человека — развёрнутый доклад. С прениями.

В мастерской дверь легла на свои клинья, и дышать там стало ощутимо легче. Серак прошёлся ладонью по дубовому боку и остался недоволен как раз настолько, чтобы жить дальше.

Тай явилась следом,