"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Верен. — Голос она держала будничным. — Когда мерили — эти двое стояли?

Верен обернулся, посмотрел, открыл рот — и не сказал ничего.

Он молчал долго. Непозволительно долго — для человека, у которого на всякий вопрос был готов либо ответ, либо ссылка, где ответ хранится.

— Не могу утверждать, — выговорил он наконец. Три слова дались ему, как чужая присяга.

Страшнее он не говорил ей ничего и никогда.

— Тай?

— Я на дверь смотрела. — Тай глядела на статуи исподлобья, боком — как на противника, который не представился. — На них — не помню. Совсем.

Серак не ответил вовсе. Серак сматывал мерную нить — медленно, аккуратно, узелок к узелку. И так было ясно: мерку с этих двоих он снимать не возьмётся ни за какие деньги.

Так. Четверо взрослых людей, у двоих память такая, что хоть сдавай внаём. И ни один не скажет, стояло тут два камня в человеческий рост или не стояло. Славное место. Надо чаще бывать.

— Пробуем — и уходим.

Она вложила ладонь в нижнее ложе, не глядя: место она помнила. Камень встретил теплом — живым, знакомым, ждавшим: тут не остывало. Тай накрыла верхнее.

Что-то скрипнуло.

Не в плите, а сбоку: камень пошёл по камню — тяжело, туго, будто веками не трогали. И Айра, не снимая ладони, увидела: у левой статуи поднимается голова. У правой — следом. Медленно, со скрипом, нехотя — выше, ещё выше...

Ни одна не повернулась к ним.

Они смотрели не на людей. Они смотрели туда, где никого не было, — в точку над плитой, поверх всех голов, — и смотрели так, что хотелось отойти и не мешать.

А потом они запели.

Сначала это было еле слышно — ниже шёпота, на самой границе, где звук ещё можно списать на кровь в ушах. Потом — тихо, но уже несомненно: два голоса, каменных, глухих, нечеловеческих — и всё-таки голоса: они вели не гул и не ноту, они вели слова. Язык был не наш. Айра знала городской говор и рыночный, знала, как бранятся возчики и как поют над люльками в бедных дворах, слышала учёную речь и церемонную, — этот язык не был похож ни на что. Слова в нём были короткие, и два голоса не спорили и не сливались: шли рядом, голос при голосе, как ходят прожившие вместе жизнь.

Знак под рубашкой прихватило холодом — разом, без предупреждения, всей меткой.

— Что это? — спросила Тай. Ладонь она с верхнего ложа сняла. Голоса не заметили.

— Не знаю.

Это была чистая правда, и легче от неё не становилось никому.

Голоса шли вверх. Не рывком — как прибывает вода: только что было ниже шёпота, теперь — внятно, слово к слову, и в глухом своде, привыкшем к тишине, звук занял всё — от ступеней до дальней стены. Верен застыл с грифелем над дощечкой. Грифель не двигался: первое в его жизни, что Верен не заносил.

Уходим. Сейчас же ухо...

Сверху что-то рухнуло.

Мир сложился. Пол ударил в колени, потом в ладони, сверху придавило тяжестью в полсвода — и первая мысль была короткая и дельная: обвал, присыпало. Так под землёй и гибнут все, кто полез, куда не звали: тихо, сразу, вместе с потолком.

Вторая мысль шла медленнее. Ей мешали частности. Камень, которым её накрыло, был тёплый. Камень дышал — мерно, боками, во всю свою ширину. И — она повела прижатой щекой — камень был отчётливо, безоговорочно шерстяной.

Про обвалы Айра знала немного. Одно, впрочем, знала твёрдо: вылизывать придавленным плечо они не начинают. А этот начал — судя по звуку, основательно, с чувством, как давно намеченную работу.

Правая ладонь — та самая — была уже не в ложе: её сорвало первым ударом. Ложе осталось где-то там, выше, недосягаемое, как прошлая жизнь.

Слезь. Я при исполнении.

Кот не слезал. Кот лежал на ней всей своей верстовой тушей, пахнущей нагретой пылью, и занят был плечом, только плечом. Основательный, неторопливый, никуда не спешащий.

Голоса, потеряв её ладонь, пошли на убыль. Не оборвались — оборвалось бы легче. Они допевали: тише, тише, каждый такт ложился ниже прежнего — как тяжёлая монета на дно. Последний был уже не звуком, а памятью о звуке. На нём оба и смолкли, разом.

Стало тихо — по-подвальному, наглухо. Потом — быстрые шаги: Тай.

Веса на спине не стало — просто не стало, между вдохом и выдохом: будто свечу задули. Когда Тай опустилась рядом на колено, Айра лежала на полу свода одна — в самом нелепом виде за весь свой год в академии.

— Ты цела?

— Цела. — Она села. Отряхнула ладони. — Оступилась.

— Ты? — Тай посмотрела на неё в упор, со всей прямотой своих вертикальных зрачков. — На ровном месте?

— На казённом.

Помогать себе встать она не дала — встала сама, по частям, с достоинством, какое осталось. Осталось немного, но на один подъём хватило.

Статуи стояли как стояли. Головы — она поглядела и заставила себя поглядеть внимательно — были опущены, как раньше, и никакой щели, никакого шва, никакой памяти о движении в камне не осталось. Двое смотрели в пол. Так стоят те, кто привык ждать.

А между ними и плитой — мордой к двери, спиной ко всем — сидел Кот.

Он сидел как на посту. Он и был на посту. Просто тот пост, который он нёс год у арки, отсюда выглядел передовым охранением. А настоящая служба, выходит, всегда была здесь: у тёмной плиты с двумя ложами, между двумя статуями, которые поют.

Уходили молча. У Айры хватило духу оглянуться один раз: Кот сидел, статуи стояли, и никто из троих не смотрел им вслед. Уходящих здесь не провожали.

Наверху, за аркой, когда стало можно дышать и говорить, Верен догнал её на лестнице. Он шёл за ней шаг в шаг — буквально: след в след, в такт, как по разметке.

— Верен. Шаг у тебя печатный. Смажь.

— В каком смысле?

— Иди хуже. Вразнобой. Живые ходят вразнобой.

Верен честно попробовал. Захромал на обе ноги разом, выровнялся, сбился, покраснел — и через десять ступеней снова печатал, как часы.

— Не могу, — сказал он с отчаянием честного человека. — Оно само.

— Работай, — сказала Айра голосом Виерны, и по лестнице они поднимались уже вчетвером вразнобой: