"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Двор встретил их сумерками, ужинным дымом и Торпом.

Торп стоял у доски объявлений и делился новостями с двумя первокурсниками, мойщиком и, за неимением лучшего, с ней: она как раз подвернулась под раздачу. Узнавать её в лицо Торп по-прежнему не считал нужным. У Торпа были новости поважнее лиц.

— А про смотрительницу-то слыхали? — сообщил он доверительно. — Проверяющий спрашивал. Лично. Где её, говорит, можно застать.

— И где же? — спросила Айра.

— А я сказал: где угодно. — Торп приосанился. — Она везде. Сегодня тут, завтра там. Хочешь застать — не ищи, само найдётся.

— Толково сказано.

— Я про неё много чего знаю, — скромно согласился Торп и вернулся к остальной публике.

Айра пошла дальше самым обыкновенным из своих шагов. Проверяющий спрашивал про смотрительницу — сегодня, после того как в глубине под академией пели на два голоса. Связать эти два дела было нечем. Она пробовала дважды, пока шла через двор. И оба раза по спине тянуло холодом, как из открытой двери.

Само найдётся. Устами младенца.

Лампы у ректора, ясное дело, работали вполсилы, и стакан уже стоял.

Она докладывала по-рабочему: коротко, по порядку, без украшений. Верхнее ложе мертво — под всеми, пробовали трое. Нижнее отвечает — ей. Замок цел, дверь не шелохнулась. И — двое каменных истуканов по сторонам плиты, которых там раньше не было. Или были. Установить не может никто, включая Верена, а Верен устанавливает всё.

— Когда я положила руку, они запели. На два голоса. Громче и громче, пока... — она чуть запнулась, подбирая казённое слово, и взяла ближайшее, — пока меня не отстранили от двери.

Про то, кто отстранял, она докладывать не стала. Про некоторых служащих не докладывают даже ректорам.

Ректор слушал стоя, у окна, и где-то на середине доклада перестал делать вид, что занят чем-то ещё. На «запели» он повернулся.

— О чём пели, разобрать удалось?

— Ни слова. — Она мотнула головой. — Язык не наш. И не соседский: я в городе всякого наслушалась — этот ниоткуда. Поют складно, а о чём — хоть убей.

Он молчал долго — за такое время другой успел бы что-нибудь соврать.

— Отец рассказывал мне про дверь, — заговорил он наконец. — Про глубину. Про то, что там лежит и почему не должно быть найдено. Про этих двоих он не говорил. Ни слова.

— Может, не знал.

— Может. — Лицо его не переменилось, а у него это значило многое. — А может, при нём они не пели.

Это она додумывать не стала. На сегодня глубина своё взяла.

— Замок под две руки, — вернулась она к делу. — Серак разобрал его со стороны, не подходя. Нижняя выемка — под тонкую руку. Верхняя — под хозяина места. — Она подняла глаза. — Хозяин места — вы.

— Да.

Ни удивления, ни возражения. Он знал, разумеется. Он годами ходил к этой арке стоять. Он отдал ей ключ от собственной тайны. Он при всём дворе сказал «там ничего нет» — голосом, которым не врут.

Дверь внизу открывалась двумя руками: её — и его. Другого набора рук на всём белом свете не существовало. А человек, который слышит сквозь стены, ходил по академии, гнал очередь вниз, к пустой графе, и спрашивал у первокурсников, где застать смотрительницу.

— Нам нельзя вдвоём, — произнесла Айра.

Жалобы в этом не было — был итог: сухой, проверенный, дважды пересчитанный. Гость в первый же свой вечер остановился у крыльца возле двоих, которые познакомились четверть часа назад, — и спросил про них так, будто между ними что-то прозвучало. Она видела это сама. При таком госте им нельзя было рядом стоять, рядом молчать, рядом дышать — что уж говорить про руки на одной двери.

Он молчал. Пауза перед словом была обычная, его. Все его паузы она давно выучила наизусть — эта тянулась дольше.

— Тогда почему дверь хочет иначе?

Глава 14. Не считать

Глава 14. Не считать

Утром Айра составила приметы одной особы, за которой давно следовало присмотреть.

Ночь перед этим выдалась просторная. Кот на кровать не пришёл: нёс теперь службу внизу, у тёмной плиты. Вся кровать, включая дарственную часть, впервые за год досталась ей одной. Выяснилось, что спать на таком просторе она не умеет. Всю жизнь спала по краям чужих мест, притёртая к стенке, а тут лежи посередине, как госпожа, и слушай, до чего тихий дом. Вопрос ректора, унесённый с доклада, устроился на свободной половине и до рассвета глядел в потолок вместе с ней. Ответа не находилось. Зато с рассветом нашлось дело поближе. Перед деканом висел долг, вчерашний и свежий, а долги она отдавала первыми: ей-то их не прощали ни разу.

Особа значилась в академии смотрительницей. Приметы она знала наизусть, со вчерашнего разбора: походка, жест, тон. В голову они легли привычным столбиком — так же, как когда-то приметы любого дома, который она собиралась брать. С этим списком было всё хорошо, кроме одного: брать предстояло себя.

На первом уроке личин, этой же осенью, задание звучало «кем угодно, кроме себя» — и звучало заданием. Теперь оно звучало диагнозом.

Проваленный предмет жёг её сильнее, чем полагалось бы взрослой женщине при должности. Она попробовала было отнестись к этому по-взрослому — не вышло. За три года улицы она завалила два дела, и оба раза виноват был снег. А тут снега не было. Была она сама — выученная, сытая, на виду. И слова декана, которые не хотелось повторять даже про себя, потому что они были правдой.

Отрабатывать она пошла, никого не спросив. Предмет, между прочим, её: единственный на всю академию, который она знала до того, как узнала слово «академия».

Вот и посмотрим, кто из нас смотрительница.

За снастью она отправилась в тупичок у кладовой — тесный, обжитой, с зеркалом на гвозде. Пахло в нём, как всегда, сушёными яблоками, и запах этот был, похоже, старше самой кладовой. Ним обнаружилась на месте, при деле: перебирала что-то мелкое и раскладывала по кучкам. Лишних кучек у Ним не бывало.

— Мне нужна личина. Вернее, три.

Ним даже не переспросила. Ним повернулась к своим полкам так, будто к ней наконец пришли за главным — за тем, что она готовила всю жизнь.

—