"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— У нас — никак. Нас так делают с рождения. — Адалис поправила ей ленту — невесомо, как поправляют ветку. — Вам — проще. Вам должны. Все и всё. Долг скучен: о нём не думают, его просто взимают. Попробуйте пройти до конца галереи с мыслью, что всё это, — она не повела рукой, но галерея как-то сама обозначилась вся, от перил до вазы, — уже ваше. Оплачено. Скучно.

Вам должны — скучно. Полжизни она учила это слово с одного конца — а у него, оказывается, имелся второй.

И Айра пошла. С пятки, подбородок на ноготь, — и с мыслью, что всё уже её. Перила — её, чего на них смотреть. Ваза — её, пусть стоит. Двор — её, включая Отта. Взгляд, которому запретили считать чужое, потому что чужого нет, лёг поверх голов сам, без усилия. И полгалереи она прошла человеком, у которого никогда в жизни не было цен — только вещи.

Получалось. Страшно сказать — получалось.

У поворота ей встретился писарь из служб — с бумагами, спешащий. Он уступил дорогу и поклонился. Не кивнул на ходу, как кивнул бы смотрительнице, — поклонился, в пояс. И пошёл дальше, не оглянувшись: незнакомые благородные гостьи в его мире вопросов не вызывали. На то они и благородные, чтобы ходить, где изволят.

Её не узнали совсем. Во дворе академии прошёл человек, в котором не было ни адептки Сол, ни смотрительницы, — и двор его пропустил.

Она дошла до конца галереи, свернула за угол и остановилась.

Получилось.

Радость пришла — и оказалась пополам с холодком. Человек, которого никто не узнал, — это ведь была её работа, её хлеб, её лучшее «я» три года подряд. Просто раньше после такого она уносила кошельки. А теперь стояла за углом в чужом плаще, и уносить было нечего, кроме самого факта: её здесь нет.

Додумать ей не дали. Со двора, нарастая, шёл голос Отта — служебный, звонкий, в полную грудь:

— ...и я говорю: которая гостья? Где значится? Ворота никого не вписывали! Старуху с лотком — тоже никто не вписывал! И малого конюхи не знают, а конюхи всех знают! Трое, трое за один день, и все — ниоткуда! Я обязан доложить: по академии ходят неучтённые!

Айра прикрыла глаза.

Трое за один день, в перепись. Смотрительницу она не сняла — зато развела в академии население.

Плащ, перчатки и лента снялись за углом разом. Третье снятие за день и самое быстрое: этому она сегодня выучилась накрепко. Из-за угла вышла смотрительница — своей походкой, со своим лицом. И с тем самым выражением скучной служебной озабоченности, от которого у дворни отлегает, а у нарушителей нет.

— Что за шум?

— Неучтённые! — Отт развернулся к ней целиком, сияя тревогой. — Трое! Старуха, малый и благородная гостья! Ходят — а нигде не значатся!

— Разберусь.

И разобралась. Это было несложно: все показания опять сходились на следователе. Только на этот раз следователь хотя бы знал, за что страдает. Старуха? Приходила с торгом, самовольно, ушла за ворота — впредь не пускать. Малый? Наёмный, при обозе, отработал и рассчитан. Гостья? Была проездом и уехала — к смотрительнице она отношения не имеет, что бы там ни рассказывал Торп.

— Уехала, — с сожалением повторил Отт. — А я думал... порядок у нас, показать не стыдно. — Он оживился: — Но заметьте! Всех троих — заметили! Никто не прошёл! Учёт, он такой: мимо не проскочишь.

— Не проскочишь, — согласилась Айра.

К вечеру двор доедал историю с удовольствием. Старуха, малый и столичная гостья за один день — это было богато, об этом стоило поговорить. Сошлись на том, что осень нынче людная — носит кого попало. Торп держался своей версии про родню и был непоколебим: уехала, не попрощавшись, — значит, точно родня, свои не прощаются.

А Айра стояла в прачечной, у тёмного окна, где стекло, как и в тот раз, работало зеркалом. И производила приёмку.

Три личины за день. Все три снялись — чисто, резко, одним движением. За угол входил один человек, выходил другой: это она умела не хуже прежнего. Хватка была на месте. Руки были на месте. Даже взгляд — и тот, если очень попросить и обозвать всё вокруг своим, соглашался не считать.

Не снялось одно.

Она смотрела на женщину в стекле — на её прямую спину, на её ровные плечи, на руку, которая уже опять, сама, шла к вороту. Последним усилием дня Айра удержала руку на полдороге. Женщина в стекле сделала то же самое, с тем же опозданием. Старуха, парень и барышня снялись и висели теперь на гвозде у Ним. А эта — не снималась. Эта уже и не надевалась даже — эта наросла изнутри, с лета, и звалась должностью. А до сверки оставалось всего ничего.

Под ней, под этой, что в стекле, когда-то жила девчонка, которую не запоминал никто, — лучшая её работа: три года — и ни разу никто не запомнил. Айра поискала её сегодня во всех трёх шкурах и нашла только след: девчонку делали голод, страх и чужие пороги. Ни того, ни другого, ни третьего при ней больше не водилось.

Жалеть об этом было бы враньём. Она и не жалела.

Она пошла на ужин — Тай ведь предупреждала, а спорить с Тай себе дороже. И уже на выходе из прачечной, на пороге, додумала последнее, служебное: то, что весь день ходило следом и ждало своего часа.

В день, ради которого всё затевалось, ей надо будет пройти по академии никем. А никем в перепись не бывает: сегодняшний день доказал это трижды, по числу шкур. Провал подняли бы на смех. Удачу подняли по тревоге.

Учёт, он такой. Мимо не проскочишь.

Глава 15. Своя рука

Глава 15. Своя рука

«Нам нельзя вдвоём», — сказала она позавчера, при полутёмных лампах, закончив доклад про дверь, которая поёт на два голоса.

«Тогда почему дверь хочет иначе?» — спросил ректор.

На это у Айры ответа не было — ни тогда, ни после. Вопрос она забрала с собой — при хозяине такие вещи не разворачивают, — и он прожил при ней две ночи. Первую провалялся под подушкой без всякой пользы — она всё равно не спала, слушала непривычно пустую кровать. Вторую проспала насквозь, до